Он закричал, боль страшная, суставы выворачивало, он чувствовал треск связок, острые ножи вонзились в тело со всех сторон. В животе разгорелся огонь, словно туда насыпали горящих углей, что сжигают внутренности...
Крик был страшен, в нем не осталось ничего человеческого, горло сжимало, он выталкивал ком и не мог протолкнуть, в глазах потемнело от удушья.
Не понимая, что делает, он барахтался, скрылся с головой, вынырнул, снова погрузился, а когда голова его показалась в третий раз, последний, как чувствовал он, пальцы зацепились за твердое, гладкое, покрытое слизью.
Потом его грудь проползла по этому покрытому мхом камню, и он смутно понял, что как-то вытащил себя из пруда, и сейчас лежит на самой кромке, жадно хватая широко раскрытым ртом воздух.
Над ним колыхались две тени, затем мужской хохот начал удаляться. Боль внутри начала утихать, зато все тело встряхнула дрожь. Он снова ощутил, насколько промерз в этом чертовом пруду, насколько все в нем задубело, насколько он жалок и близок к незавидной смерти.
Долгую звенящую тишину наконец разорвали торопливые шаги. Донесся стонущий голос:
— Что ты натворил, что натворил!
Олег с трудом повернул голову. К нему подбежал сгорбленный седой человек, не сразу узнал Сосику, в глазах все еще плыло, дергалось, время от времени застилало, как в снежную бурю.
— Я... я...
Горло не слушалось, а Сосику вскрикнул с горечью:
— Ты все испортил!
— Но я...
— Испортил, — повторил Сосику печально. — Это было последнее испытание.
Он умолк, но по его глазам Олег понял, что тогда добра не жди. Ни окружающим, ни ему самому.
— Ладно, — прошептал он, тело еще сотрясали судороги, зубы жалко лязгали, а руки дергались, как у больного падучей.
Сосику сказал печально:
— Он всего лишь выполнял мои пожелания.
Олег остро взглянул на престарелого мудреца, проглотил слова, что рвались из глотки, сказал только:
— Он выполнял слишком хорошо.
— Он хороший ученик...
— За что и прибью, — сказал Олег, — как только встречу!
Он с трудом распрямил спину, в позвоночнике за-трещало.