Семеро Тайных

В нестерпимом свете колыхался плоский черный силуэт, страшный и с нечеловеческим голосом, но затем на голове незнакомца вспыхнуло багровое пламя. Судорога скрутила Россоху, он не сразу понял, что это просто волосы, волосы цвета кровавого заката, а сердце колотится часто и жалко, в груди хрипит, он судорожно хватал ртом воздух, стараясь не умереть, начал приходить в себя, в свете из разлома в земле стоял просто человек, это его черный силуэт...

...Как вдруг из черноты блеснули два неправдоподобно зеленых огня, чистых и пронзительных.

Волны ужаса захлестнули с головой, но в последний миг вспомнил, что эти колдовские огни — глаза этого странного человека, неправдоподобные глаза, и эта искорка позволила удержаться в сознании, он вложил в нее все оставшиеся силы, от слабости рухнул, но дрожь ушла, а шум в голове утих.

С изумлением он чувствовал, что земля уже не дрожит. Глубоко в недрах слабо ворчало и поскрипывало, скреблось, медленно затихая. Из-за спины огромного человека все так же бил в глаза режущий свет, но его великанская фигура стала меньше.

Уже смутно различались крутые плечи, блеск на мускулах толстых рук, браслеты на бицепсах.

Огромный человек стоял неподвижно, но, несмотря на его слова об усталости ломать и крушить, Россоха чуял и без колдовства, что если у этого с зелеными глазами хватило мощи расколоть его башню, то хватит обрушить здесь все до преисподней.

— Да, я понимаю, — сказал он торопливо. — Понимаю, понимаю!.. И клянусь в верности... во всем, чем хочешь поклянусь!..

Клятвы, вырванные силой, недействительны ни перед человеком, ни перед богом.

Но этот дикарь, похоже, не знает даже этой простой истины.

Солнце уже опустилось, темные тени на земле слились, покрыли там, внизу, сумерками, а здесь, в башне, Жемчужина освещала все помещение радостным трепещущим светом.

Даже высоко под сводами, где на длинных балках колыхались черные космы закопченной паутины, было непривычно светло и чисто. Летучие мыши, чьи силуэты Хакама с трудом различала даже днем, сейчас висели в ряд как спелые плоды.

Их уши шевелились, а красные глаза без страха смотрели на Жем-чужину, что не слепила, не пугала, не изгоняла нещадным светом, как гнали их сжигающие лучи солнца.

Хакама с трудом оторвала взор от Первожемчужины, из груди вырвался полувздох-полустон. Пальцы ее задвигались, в руках была дрожь, пришлось опустить на столешницу, но и тогда трижды промахивалась, два раза в кадушке вскипала вода, а на третий — кадушка разлетелась с мокрым чавкающим звуком.