Хакама слышала тяжелое дыхание, снова учащенное, потом сдавленный голос Беркута:
— Черт... Как я забыл, он умеет... Эта оборона совсем мозги вышибла.
«Нельзя вышибить то, чего нет, — подумала она мстительно, — а если и есть, то вышибу я... попозже», — а вслух произнесла рассчитанно испуганным голоском:
— Он может сторожить нас вечно!
Россоха откликнулся:
— Захочет ли?
Беркут буркнул:
— Почему нет? У него в запасе молодость.
— Молодость как раз нетерпелива.
В молчании смотрели, как неспешно ест варвар, словно чувствует, что за ним наблюдают восемь пар глаз.
Россоха сказал мечтательно:
— Если бы можно было... На миг снять защиту! Я бы сам достал его огнем. Или Стрелой Заката.
— То, что так долго крепилось, — ответил благоразумный Короед, — в одночасье... тем более в одномигье не снимешь. А он заметит сразу, что скорлупа тает. Тут же шарахнет со всей дури!
По комнате пронесся ледяной ветер.
"Беркут морщился, колдуны слишком нервничают, не держат себя в узде, могут натворить что-то и похуже, чем вьюга в комнате. Сказал рассудительно:
— Если со скорлупой едва не смял, то без скорлупы... даже не берусь представить, что здесь будет.
Россоха смотрел в окно не отрываясь:
— А точно заметит?
Беркут буркнул:
— Пощупай скорлупу!
Лицо Россохи стало отстраненным, губы зашевелились, глаза ушли под лоб.
— Ощущение странное... как будто на куполе огромная лапа. Снимем защиту, нас если даже не сомнет... тут же удар другой лапищей.
В помещении пронесся холодный призрак, разросся, охватил всех и, поднявшись на потолочную балку, смотрел оттуда мертвыми жаждущими глазами.
В помещении становилось все жарче. Мелкие капельки пота усеяли даже зеленое лицо Ковакко. Россоха сам дышал тяжело, часто. Он не раз находил на дне кувшинов мертвых мышей, которые погибли, как сперва казалось, без всякой причины.
Беркут взглянул коротко, буркнул:
— Это все кажется. Хоть воздух не выходит, но и под скорлупой хватит на десяток лет. А этот столько не высидит даже на зеленой травке.