Его клинок будто слился с ветром, и легко отбил удар. Хотя, отбил – не то слово. Он отшвырнул тварь в сторону так же легко, как лев пинает лапой непослушного котенка.
Тварь с грохотом упала с неба на землю, а когда она выбралась из образовавшегося оврага, то увидела перед собой выпрямившегося Хаджара.
Тот будто сливался с окружающим миром. Он больше не боролся с ним, он был с ним…
– Единый с миром, – шептались окружающие.
– Он стал единым с миром во время боя.
– Гений?
– Нет.
– Чудовище.
И они были… не правы.
Сам же серп, сорвавшийся с его клинка, больше не был призрачным или мерцающим. Нет, это был прозрачный, но отчетливо видный простому смертному удар меча.
Он, величиной в три метра и шириной в десяток сантиметров, ударил о подставленный клинок и легко его расколол.
Взвыла тварь, когда толстую красную корку, заменявшую ей кожу, раскалывал и терзал удар Хаджара.
Потом вспышка синего света и вот на земле лежит бледный, исхудавший и даже постаревший Колин. Он скорчился на земле и что-то бубнил. Жалкий и несчастный, он мог лишь повторять:
– Пощади, пощади.
Хаджар же, с неумолимостью прислужника бога смерти, ковылял в его сторону. Он тяжело опирался на меч, кровь застилал ему взгляд, но он шел вперед. Шел к своей цели. Шел к покою Эйне.
Он все же добрался до адъютанта.
– Остановись! – прогремел голос.
Едва ли не вся армия обернулась на громоподобный клич. На холме, в алых, словно кровавых латах, стоял мужчина. Высокого роста, с лицом иссеченным шрамами и нечеловечески жестоким и свирепым взглядом.
– Господин, – рухнул на колени старик-слуга.
– Ты хоть знаешь на кого поднял руку, смерд?! – гремел генерал Лаврийский. – Это мой сын! Остановись, или тебя постигнет судьба, которой тысячу лет будут пугать детей!
– Знаю ли я на кого поднял руку? – произнесли разбитые губы Хаджара.
Со свистом меч рассек воздух.
Покатилась в сторону голова, изо рта которой так и не прозвучало последнего:
- “Пощади.”
Генерал на холме зарычал раненным зверем и взял в руки свой боевой молот.
Дальнейшего Хаджар уже не видел. Он падал на землю, засыпая так же блаженно и спокойно, как и в те годы во дворце.
Его сердце, наконец, сбросило немного веса.