— Да вы не переживайте так, Лев Юрьевич, наше дело телячье, обосрался и стой, у начальников головы квадратные, вот пусть и волнуются. — Философски изрек я.
— Как вы сказали? — зашёлся в истерическом смехе полковник. — Ох, насмешили, ваше сиятельство. Надо обязательно записать, а то забуду оригинальный текст.
— Пишите, не жалко.
— Здравия желаю, ваше величество."
"Я тихо произнес приветствие, склонив голову. Кабинет встретил меня тяжелым молчанием. Император Николай сидел за столом, его пальцы медленно барабанили по темному дубу.
По левую руку стоял Бенкендорф, бледный, с плотно сжатыми губами. Цесаревич Александр чуть поодаль, его поза выдавала напряжение, будто он готов был в любой момент вмешаться, но не решался.
— Доброй ночи, ваше сиятельство, — голос императора прозвучал неестественно мягко, что было куда опаснее открытого гнева. — Надеюсь, столь поздний визит вас не затруднил? Будьте любезны, поведайте нам… очередное ваше пророчество.
Последнее слово он произнес с ядовитой растяжкой, подчеркивая каждый слог.
Я не стал опускать глаза. Спокойно, без тени страха, встретил его взгляд:
— Какое именно, ваше величество?
В кабинете стало так тихо, что слышно было, как где-то за окном хрустнул снег под чьими то шагами.
— О нашем разговоре с Нессельроде, — прошипел Николай, и его пальцы резко сжались в кулак.
Я медленно выдохнул, словно раздумывая.
— А, вот вы о чем… — Мои губы дрогнули в легкой усмешке. — То, что англичане с возмущением отвергнут ваши обвинения.
Я видел, как император начал закипать — его скулы напряглись, в глазах вспыхнули опасные искры. Но затем… что-то изменилось.
— Ваше величество, не нужно быть пророком, чтобы понять, как все это произойдет.
Глаза Николая сузились. Гнев сменился интересом, тем самым, холодным и расчетливым, с которым он принимал важные решения.
Бенкендорф едва слышно хмыкнул. Цесаревич замер, словно боясь спугнуть эту внезапную перемену.
А я стоял, чувствуя, как в воздухе повисает новый вопрос — куда более важный, чем все предыдущие…
— Как по-вашему нам следует поступить? — в голосе императора не было злой иронии или сарказма, только любопытство.