Знал ведь, что все столичные девки одинаковые, грязные и развратные, но нет, повелся, как сопливый дурачок, поверил, как последний глупец.
Поверил и обжёгся.
Ульяна жестоко меня обманула, гнусно посмеялась…
Все было враньем. И ее слова, и ее показная забота, и страсть в постели. И эти ее зеленые глазища… врали, нагло врали, ничего не стесняясь и не боясь! Она оказалась виртуозной лгуньей…
Я таких не встречал на своем веку.
Целый год прожил без этой бестии, а так и не привык к тому, что она больше не просыпается рядом, не будит меня поцелуями.
"Как я злился в начале, как гневался. Мне казалось, и моя ярость может убивать без слов, расколоть этот мир пополам. Она бы и расколола, если бы не друг. Если бы Бислан не появился в тот злосчастный вечер вовремя, мой мир действительно бы рухнул.
Беременна, как же. Смешно и отвратительно одновременно. Противно до тошноты.
Обманула, жестоко обманула…
Влюбила в себя, превратила себя воздух, а затем исчезла, оставив задыхаться, как рыбе, выброшенной на берег. Выброшенной и не нужной.
Я ведь и впрямь поверил ей в какой-то момент. Увидел в Лане чистую, милую, добрую девушку. Пугливую, маленькую, беззащитную, влюбленную.
Я поверил, что она любит меня. Не за деньги, не за связи, зная мой хреновый характер, мой суровый нрав, все равно любит. Вопреки всему. Что готова терпеть, готова подстраиваться, заботиться обо мне.
Оказывается, тем временем, крутила шашни с бывшим хреном.
Почему? Чего-то не хватало в постели? Он был лучше? Или она просто продолжала его любить после расставания, а ко мне отчаянно пыталась привыкнуть? Что? Что именно толкнуло мою жену на грязные измены и мерзкую, низкую ложь?
У нас ведь все стало налаживаться. Я же не был совсем дураком, видел, как Лана потянулась ко мне, стала открываться, делать шаги мне на встречу.
Она пыталась мне понравиться, пыталась мне угодить, чего стоила одна только готовка, к которой я легко ее приучил.
Ее так сладко было трахать. Маленькая, хрупкая, узкая, горячая Ульяна.
Ульяна, которая ничего не умела, но всему старалась научиться, которая горела в моих руках от страсти, а затем восставала, как феникс. Я был уверен, что я единственный, кому все это досталось, я был уверен, что я единственный, кого она когда-либо касалась.