Луч фонарика скользил по стенам башни, вырывал из темноты обломки труб и остатки разного мусора, а потом остановился на запертом люке. Сева не дал себе времени ни на раздумья, ни на сомнения, решительно распахнул люк, отскочил в сторону, вскинул автомат, готовый к нападению."
"На него никто не напал, потому что в черном брюхе котла было пусто. Мертвые девочки покинули свое земное пристанище. Наверное, дядя Гриша их все-таки похоронил. Только сейчас Сева понял, что не дышит, и со свистом втянул в себя сухой, пропитанный пылью воздух.
Разгадка ждала его на самом верху, там, где слышался шорох крыльев растревоженных летучих мышей. Сева поудобнее перехватил автомат и шагнул к щербатой лестнице. Наверное, было бы лучше погасить фонарик, но решимости не хватило. Со светом он хотя бы будет видеть, куда стрелять.
Не увидел… Существо налетело на него из темноты, стоило только ступить на верхнюю площадку. Налетело, повалило с рычанием на спину.
Наверное, он бы выстрелил. Наверное, если бы не выглянувшая в этот миг из-за туч луна, он бы выстрелил и потом корил себя всю оставшуюся жизнь. Но луна высветила пыльный клочок пространства и того, кто рвался к Севиной шее.
Это был Митяй… В мертвенном свете луны глаза его были белыми. Или белыми они были от ярости? Или просто они были мертвыми?
Митяй гремел цепью, рычал по-звериному, и пытался дотянуться до Севиной шее.
– Митяй! – Заорал он. – Это я!
Это было глупо. Он уже знал, что в упырях не остается ничего человеческого, что дружба для них – пустое слово, а голод становится основным безусловным инстинктом. Но он сам все еще оставался человеком.
Существо перекатилось с живота на спину, вскочило на ноги, дернулось, натягивая да предела цепь, на которой сидело.
– Митяй, – сказал Сева, доставая нож…
– Блондинчик?.. – Голос сиплый. Сразу и не понять, что это больше не рычание, а именно голос. – Блондинчик, ты?..
И глаза из мертвенно белых делались живыми. А у упырей глаза черные. У все тех, кого ему доводилось встречать. Но рано радоваться, это ничего не значит.