Себ не был бы Себом, если бы не испытал мрачное удовлетворение, зная, что не только у него одного жизнь превратилась в цирк. Однако ему хватало средств и опыта, чтобы в значительной степени оградить себя и свою семью от назойливого внимания прессы – роскошь, недоступная для Мари Джонс.
Себу было хорошо известно, каким непостоянным и непредсказуемым может быть общественное мнение, поэтому для него не стало большим сюрпризом то, что отношение людей к Мари было негативным. Однако степень ненависти просто зашкаливала, и это удивляло.
Себ, прищурившись, критически посмотрел на мешки под глазами Мари, отчетливо выделявшиеся на фоне бледной кожи.
– А как вы сами? У вас все в порядке?
Уловив в его тоне ехидство, которое никто, кроме нее, не заметил, Мари вскинула голову.
Встретившись с ним взглядом, она испытала очередной прилив антипатии.
– Я говорила себе, что хуже уже быть не может, но вот увидела вас…
Ей от него не избавиться. Даже в тех редких случаях, когда Мари удавалось забыться беспокойным сном, Себастьян не покидал ее. Она была рада, что подробности лихорадочных сновидений стерлись из памяти, но даже обрывков было достаточно.
– Мне, напротив, доставило удовольствие снова с вами увидеться, мисс Джонс, – сказал Себ с наигранной искренностью.
Мари смотрела, как он спокойно уходит, перебирая в уме все известные ей ругательства. Он все сказал, и она может быть свободна. Она не представляет для него интереса.
А она хочет?
Игнорируя этот некстати возникший в голове вопрос, который ну никак не мог помочь, Мари пыталась справиться с желанием броситься за ним, хотя и понимала, что ни к чему хорошему это не приведет. Как ни хотелось ей оставить последнее слово за собой, она знала, что за это придется заплатить.
Мари вспомнила, какую цену она заплатила в прошлый раз, и ее пульс участился. Но у нее еще сохранились остатки достоинства, и она не хотела лишиться их ради удовольствия высказать ему все, что она о нем думает.
Врачи покинули палату. Собираясь с мыслями, Мари некоторое время постояла, глядя на темноволосую голову Себа, возвышающуюся над головами нагнавших его докторов.