Жалость к людскому горю я благодаря ей чувствовать стал. Ради тебя Демидов не по-прежнему да не по-демидовски жить готовился. За что враньем душу мне заплевала? Отвечай, ежели смелости хватит, коли не вконец совесть утеряла.
– Что отвечу? Сама лучше у тебя спрошу: стало быть, любовь мою враньем признаешь? А ведь я чиста перед тобой. Пятнышка на чувствах моих любовных нет.
– Не смей так говорить! Не было у тебя ко мне любви. Даже помысла ласкового обо мне в душе твоей не заводилось. Ненависть была, лукавством и хитростью прикрытая.
– Сын твой.
– И только?
– А ты сам иную правду скажи, коли знаешь!
– К нему убегала?
– Сам не веришь тому, что говоришь.
– Прокоп ли уговаривал тебя кинуть меня?
– Сама надумала. Он про это не ведал. Какое ему до меня дело?
– Опять врешь, врешь, врешь!
Демидов взмахнул плетью, и она обожгла Сусанну. С криком боли женщина вскочила на ноги, но новый удар поверг ее на пол. Она затихла, укрыв лицо руками.
Демидов задыхался.
Но в подземелье сгустилась тишина, оба сердца, карателя и жертвы, стучали не в лад...
И когда избитая женщина подняла голову, во взгляде ее Акинфий прочел бесповоротный приговор. Это были горящие ненавистью глаза раненой рыси перед последним, смертельным ударом охотника.
– Поднимись, Сусаннушка! Господи, прости меня грешного!
– Не тронь! Без тебя встану. Руку посмел на меня поднять? К Сусанне Захаровне с плетью пришел? Забыл, как ползал передо мной? Бей еще! Чего выжидаешь? Только и силы в тебе, когда плеть в руках.
– Сусанна!"
"– Не позабыл, стало быть, как меня звать? Будешь помнить? А вот то, что сейчас я винилась перед тобой, – об этом позабудь.
– Люба ты мне.
– Экую радость сказал.
– Не шути со мной, Сусанна; не испытывай моей доброты к тебе.
– Во сне, что ли, ты добрым-то бывал? Смешно слушать о демидовской доброте. Охота тебе знать, отчего сбежала от тебя? Скажу: от злодейства твоего, от смрадного твоего дома, от богатства неправедного, а пуще всего от поцелуев твоих поганых, слюнявых.
– Врешь. Все врешь! Притворщица! Не верю ни слову.