Давайте как-нибудь замнем это решенное дело и дадим парню доучиться? Ему всего полгода осталось до выпуска."
"Гаевский непонимающе сморгнул.
– Но он же…
– Насколько я знаю, пострадавшая сторона претензий не имеет. Игорь Иванович мне сам сказал. И Шаламов, он же не какой-то злостный нарушитель. Раньше ведь у него таких проблем не было? И учится он хорошо. У меня вот он лучше всех тест написал, – привираю я, с трудом сдерживая улыбку.
– Ну, ты же знаешь, насчет отчисления не я решаю, а ректор. А Грошев ему уже напел сегодня…
– Но ваше-то слово повесомее будет.
– Марк в апреле должен уехать… – бормочет Алексей Германович, слегка сбитый с толку.
С моей стороны это, конечно, грубейшая манипуляция, но на тонкие игры у меня просто нет времени.
– Хорошо, я поговорю. А тебя-то с чего вдруг так озаботила судьба какого-то студента? Вроде ты у нас особым милосердием раньше не отличалась.
Я ожидала, что он нечто подобное спросит, поэтому сейчас хотя бы удается скрыть волнение и вполне естественно ответить:
– Ну, он – мой студент. И как я уже сказала, учился он прекрасно. Готовился, старался. Ну и вообще соображает. Не хочется, чтобы из-за одной глупости у парня всё пошло наперекосяк. Я даже подумывала предложить ему потом работу у себя. Мне нужны толковые специалисты.
– Да, я видел, оценки у него неплохие, хвостов нет… Ладно, Лера, я поговорю. Думаю, всё обойдется, ну, если Бутусов, конечно, в бочку не полезет.
– Спасибо, Алексей Германович. Бутусова я возьму на себя. С наступающим вас.
– И тебя, Лерочка. Марк, между прочим, очень скучает…
– Простите, я спешу.
Я скорее покидаю кабинет проректора, потому что обсуждать Марка у меня уж точно нет никакого желания.
Вечером Алексей Германович звонит мне лично и не без гордости сообщает, что, хотя ректор был настроен крайне решительно, он сумел его переубедить.