– Ваши слова меня убивают! О, сколько я сил потратил, чтобы уберечь, спасти вас от адовых мук…
– Да! Много сил! Даже подруг иметь запретили!
– Не лгите! Пожалуйста! Хоть завтра езжайте к вашей Полине! Можете и послезавтра!
Полина Налединская была закадычной подружкой Юлии Антоновны еще со Смольного института, где будущая княгиня Дашкина училась по бедственному положению, а Полина (тогда Лаевская) – совсем по иной причине. Ее мать, Софья Лукинична, страдала нервными расстройствами, поэтому генерал Лаевский сына Владимира определил в пажеский корпус, а дочь – в Институт благородных девиц.
– Спасибо, ваше сиятельство!
– Но Тучина в нашем доме больше не будет!
Жена промолчала. Князь приподнялся с кресла:
– Вы поняли?
Княгиня резко повернулась и пошла к выходу. Уже открыв дверь, ответила мужу:
– Поняла! Но вы об этом пожалеете!
Дашкин не знал, что Тучин гостит в Петербурге у дядюшки – генерала Лаевского, и именно Полина познакомила кузена с княгиней. Молодой художник был красив, обаятелен и очень настойчив, в душе Юлии Антоновны до сей минуты шла борьба: уступить его ухаживаниям или остаться верной опостылевшему мужу? Теперь она наконец решилась.
«Недаром говорится: беда не приходит одна, – горестно думал Дашкин. – Ссора с женой, шантаж!»
Его внезапно пронзила страшная мысль: шлюхи на французском не читают! Им и на русском-то читать без надобности! Неужели дама под вуалью из благородных? Куда катится мир? Дворяне идут в художники, дворянки – в шантажистки. Черт побери! Откуда у этой дамы его письмо? Дашкин отправил его с верной оказией.
Черновик! Князь хлопнул себя по лбу и понесся в кабинет. Трясущимися руками открыл ящик письменного стола, перерыл бумаги. Черновика нигде не было!
Но, может быть, князь сам его уничтожил? Дашкин не мог вспомнить. «Вы об этом пожалеете!» – всплыли в памяти слова жены. Неужели в шантаже замешана Юлия?
Нет, сие невозможно!
Но кто, кроме нее, мог украсть черновик?
Глава вторая
Дождь не лил, не хлестал, а словно убийца разделывался с прохожими, поражая их мгновенно и насквозь.
Швейцар прятался от дождя в доме – пришлось стучать.
– Отворяй, мать твою! – выругался Александр, когда дверь наконец приоткрылась.
Швейцар посмотрел азиатскими глазами, секунду помедлил, буркнул:
– Не принимают-с! – И с шумом захлопнул дверь.
Александр в негодовании застучал в нее ногами. Лаевский велел быть у Баумгартена в семь.