— Напротив, я как раз очень хорошо все понимаю. И убежден, что ваш муж бесчувственный чурбан, — заявляет тот непререкаемым тоном.
— Неправда, — вступаюсь я за Давида, — он просто не любит выставлять свои чувства напоказ. Я лучше вас знаю, каким он может быть. На самом деле он романтичный и очень чувственный!
— Бессердечный эгоист! — невозмутимо продолжает Аверин.
— Вы просто его не знаете! — вскидываюсь возмущенно. — А кто, по-вашему, оплатил лечение сыну Иласа, когда ему понадобилась операция? Все-все расходы на себя взял.
Меня подводит голос, я громко всхлипываю. Совершенно случайно обнаруживаю, что сосед совсем распоясался и прижимает мои руки к своему лицу. Воспользовался случаем, пока я отвлеклась. С возмущением их отбираю, а Аверин тем временем не унимается.
— Надменный говнюк.
Тут мне возразить нечего.
— Я все равно его люблю, — с горечью шепчу, опуская голову, — и мне все равно, какой он. Для меня он самый лучший, я его любым любить буду.
Мой сосед хоть и со странностями, но, похоже, человек неплохой.
— Правильно, Мартуся, — одобрительно отзывается из-за штурвала Росомаха, — если любить, то только так, целиком и безоговорочно. А то, кто б говорил...
— Он больше не мой муж... — шепчу потерянно, — мы развелись.
Аверин выгибает бровь в сторону Антона, пренебрежительно хмыкает и достает из-под сиденья кожаную папку.
— Вы как хотите, а я больше на это спокойно смотреть не могу.
Вынимает из папки скрепленные листы и протягивает мне.
— Что это? — смотрю с опаской. Меня теперь пугают любые бумаги.
— Это яркий пример того, как молоденькие глупые девчонки не глядя подмахивают важные документы. Что вы сегодня подписали, знаете? А, Марта Константиновна? — спрашивает он меня, а я таращусь на документ.
Внизу стоит моя подпись, и не одна. На каждом листе стоит. Это явно те бумаги, что я подписывала днем в кабинете Давида.