ОНО

Его каблуки свесились с верхней ступеньки, накренились — и он медленно отшатнулся назад, отчаянно махая руками, чтобы удержать зыбкое равновесие. И разве у него тогда не мелькнула эта поистине безумная мысль: «Сейчас я упаду. Упаду и на себе узнаю, что значит стукнуться затылком о пол с высоты. Боже, сохрани меня…»

Или в угоду своим соображениям он, повзрослевший, додумывает сейчас за себя в детстве, когда сознание ребенка распирает от смутных догадок и полуосознанных образов (образов, которые теряют свой смысл — до того они ярки)?

Как бы то ни было, вопрос это спорный.

Эдди не упал с лестницы. Матушка подоспела как раз вовремя. Она схватила его, точнее сказать, подхватила. Эдди расплакался, но не упал.

Все, кто был в магазине, пялили на них глаза. Это Эдди хорошо запомнил. Он запомнил, как мистер Гарднер поднял с пола упавший измерительный прибор, проверил на нем какие-то приспособления, чтобы убедиться, не пострадали ли они при падении, между тем другой продавец поднял стул и с гримасой отвращения отряхнул от пыли рукава, после чего лицо его вновь приняло безучастное выражение.

Но ярче всего в памяти Эдди запечатлелась влажная щека матери, горячее дыхание изо рта и какой-то кислый запах. Он не забыл, как она шептала ему на ухо: «Никогда этого больше не делай! Слышишь?! Никогда». Эти слова мать неизменно твердила как заклинание, чтобы отвратить от сына беду. То же самое в жаркий и душный летний день годом раньше твердила она, обнаружив, что няня повела Эдди в деррийский парк в бассейн. Это было в ту пору, когда страсти вокруг полиомиелита, вспышка которого наблюдалась в начале пятидесятых годов, только-только начали успокаиваться."

"Она вытащила его из обувного магазина, крича продавцам, что отдаст их под суд, если что-нибудь вдруг случится с ее мальчиком. Все это утро на глаза его то и дело навертывались слезы — слезы ужаса, а приступ астмы был как никогда мучителен. Ночью Эдди несколько часов не смыкал глаз, размышляя о том, что такое рак, хуже ли он, чем полиомиелит, сколько времени продолжались бы его страдания перед смертью и насколько они были бы мучительны.

И еще он думал о том, попадет ли он после смерти в ад или нет.

Угроза эта была весьма серьезной, он это знал. Мать была ужасно напугана. От нее он и узнал про ад.

Ужас был беспределен.

— Мирти, — сказал он, перенесясь через пучину времени. — Поцелуй меня, пожалуйста.

Мирти поцеловала его и обняла так крепко, что у него захрустели кости.