Не бросит. Иначе зачем же он шел сюда.
— Нет, — он говорит, но сам почти не слышит своего голоса.
Фигура Тарина расплывается. Словно он здесь — и в нескольких шагах, и сразу — рядом.
— …умрешь! — отдается эхом в ушах.
И в лицо бьет огнем.
Огонь…
Даже не сразу приходит понимание, что горит он сам.
Все в огне.
И боль — на мгновение затаившаяся, вдруг оглушает. Темнеет в глазах. Хочется орать и кататься по земле… орать… сбить все это, избавиться… кожа чернеет и лопается… но Тарин идет на него, чуть по кругу, и меч холодной сталью сверкает в его руках.
Враг.
И врага нужно убить. Во что бы то ни стало. Остальное — не важно. Собственный страх, боль, смерть — не важно. Он уже мертв. И это внезапно успокаивает. Пути назад нет.
Убить.
Ренцо перехватывает удобнее рукоять двумя руками — так надежнее.
Холодная сталь в его ладонях. Мокрая рукоять.
Он не видит — чувствует Тарина впереди, в нескольких шагах. И идет к нему. Просто идет.
Огонь бьет в лицо словно ветер, сбивая с ног. Идти невозможно. Дышать невозможно. Кажется, обугленная плоть опадает с костей… и сознание ускользает… еще немного…
Тарин стоит впереди.
Еще мгновение, и Ренцо рассыплется пеплом.
— Нет! — слышит он, словно издалека, словно из какой-то другой, невозможной, чужой жизни. — Нет, Ренцо! Нет! Скорей!
Мэй.
Там Мэй ждет и очень надеется на него.
Ей страшно. Она кричит.
И этот крик вдруг подбрасывает, дает силы рвануться вперед. Последний раз. Он не может подвести ее. Вперед! И раскрываются крылья.
44. Мать-Земля
Мэй казалось, она перестала дышать. Совсем.
На арене бушевал огонь. Сначала призрачный, иллюзорный… хотя Мэй знала, иллюзорный огонь причиняет совсем неиллюзорную боль, если ты не видишь разницы.
Ей было страшно, не за себя, конечно, за Ренцо. Сложно даже представить, что он чувствует сейчас… Ради нее. Из-за нее. Это она его позвала, и он услышал, прискакал к ней.
Сейчас он сражается за нее. Обычный человек против нечеловеческой силы. На чистом упрямстве.
Тарин злится. Он-то думал — это будет легко.