Потом легат уехал, и вместо него остался…
Мэй закусила губу до боли.
— Т-ты… — хотела спросить, но голос дрогнул, сорвался.
— Последние месяцы я руководил взятием Этрана, — ровно сказал он. Что-то напряглось и заледенело в его лице.
Мэй всхлипнула. Резко вскочила.
Нет, взятия крепости она не видела, была уже далеко оттуда. Тогда еще в безопасности.
Сейчас тоже хотелось броситься бежать, куда угодно, куда глаза глядят… но за дверями ждали гильдейские охранники. Они будут стрелять, если она выскочит.
Нож на столе. Мэй могла бы даже успеть, теперь у нее хватит сил. И она отомстит.
Лоренцо перехватил ее взгляд… сцепил пальцы, словно специально давая ей фору.
Убить.
Он смотрел ей в глаза. Молчал. Не пытался ничего доказать и оправдаться. Не пытался ничего сделать.
Если бы он начал оправдываться, она бы точно убила его. Не стала бы ему верить.
Но он молчал.
Мэй видела, как его руки напряглись, в ожидании, но он не двигался. Ждал.
"Отец сказал как-то: «Не всегда тот, кто открыто сражается с тобой лицом к лицу, твой враг. Он твой противник, вы просто оказались по разные стороны. Дерись с ним, не отступай, но относись с должным уважением, как и он к тебе. Враг тот — кто бьет в спину исподтишка. Успей убить его первой, храни ненависть к нему в своем сердце. Помни».
Отца убили свои же, ей рассказали, как это было…
Лоренцо, тот самый трибун Лоренцо Луци, которого она мельком видела со стен, смотрел ей в глаза.
И маленькая лисичка тоже смотрела, склонив голову на бок, настороженно вытянув нос.
Мэй отошла в самый дальний угол, села на пол, повернувшись к трибуну спиной, обхватила колени руками. Слез не было, только невыносимо болело сердце.
* * *Утром Лоренцо разбудил ее.
— Вставай, Мэй, — позвал тихо. — Пора завтракать и в дорогу, вещи уже собирают.
У него были мокрые волосы, словно сунул голову в бочку с водой, и красные, от бессонных ночей, глаза.
Она послушно вылезла из постели, пошла за ним. Умылась.
Завтракали молча.
Лоренцо сидел напротив, глядя перед собой, только изредка Мэй ловила его взгляд… и от этого взгляда замирало сердце. Она не понимала. Никто и никогда на нее так не смотрел.
Что-то неправильное с ней происходило.
Она должна была ненавидеть этого Лоренцо, но ненависть выходила какой-то плоской, почти детской обидой, а не по-настоящему.