Такого добра у каждой бабы под кофтой. Щупай – не перещупаешь. Ты, Акулина, хоть кроткая была. Никогда голос не повышала, сына мне родила. Как он там, кстати? Не пошел по наклонной, как его отец?
Про сына он вспоминал с определенной долей ностальгии. Ему казалось, что, будь он рядом, жизнь приобрела бы какой-то смысл. Может, он и пил бы меньше. Может, и не стал бы тем, кем стал. Но, увы, вернуться в прошлое и что-то переиграть не удавалось еще ни одному человеку на земле. Почему должно получиться у него?
– Эх, жизнь моя бедовая! Столько было возможностей, и я все их профукал.
Бутылка самогона, принесенная из бакалеи Берни, все еще оставалась запечатанной. Она стояла на столе, подмигивая отсветом лампы от пузатого бока, будто приглашая: открой меня, пригуби, и все забудется. Так он и сделал. Распечатал бутылку, плеснул в рюмку. Подумав, долил немного воды, чтобы увеличить объем. Теперь ему приходилось идти на ухищрения, чтобы насытить дракона, сидящего внутри. Выпивка дорожала, а денежное довольствие не увеличивалось.
– Если так пойдет и дальше, мне придется на паперти милостыню просить, – сообщил он пузатой бутылке. – И почему об этом не думают те, кто отвечает за мое содержание? Непонятно мне это.
На самом деле он все прекрасно понимал. Те, кто выделял ему средства на содержание, больше в его услугах не нуждались, поэтому и не беспокоились о повышении жалованья. Какое жалованье, когда работа не ведется. А ведь как пели, как пели!
– Когда-то вам моя история была подарком с небес, а что теперь? Быстро же вы забываете заслуги тех, кто был вам полезен.
И снова воспоминания закинули его в 1952 год. Вот он, молодой и амбициозный, въехал в Нью-Йорк на белом коне, вернее, на белом пароходе. Это было в октябре. Обосновался в доме, приобретенном на деньги, выделенные секретными службами. Сообщил в Центр, что прибыл на место, и затребовал еще денег.
"Однако «Марк» считал иначе.