Щетина была едва заметна, а идет он не на конкурс красоты, а на работу, где каждый второй, которого он встречал в темных коридорах МУРа, уже давно выглядел как лесоруб с Аляски. Ни в прокуратуре, ни на телевидении его сегодня также не ждали, что лишь укрепило желание Гурова хотя бы на время забыть про бритье. В конце концов, и Маша не раз намекала на то, что хотела бы видеть его с бородой.
– Она будет седой, – сопротивлялся тогда Гуров. – Следователь полковник юстиции Санта-Клаус Лев Иванович.
– Стильно, модно, молодежно, – парировала жена.
– Сомневаюсь, что получится омолодиться.
– Боишься? – подстегнула Маша.
– Боюсь, – не стал скрывать Гуров. – Крячко обязательно ляпнет что-нибудь, а Орлова вообще сердечный приступ хватит. Своих беречь надо.
– А если сказать, что это для маскировки?
– Маш, я бы мог так развлекаться двадцать лет назад, но не сейчас.
Но именно этим поздним сентябрьским утром Гуров вдруг осознал, что долгие годы его внешность менялась лишь в одну сторону – к закату.
Гуров пошел на кухню, загрузил кофемашину и наполнил водой чайник.
На шум вышла Маша. Такая же заспанная, каким был Гуров полчаса назад. Со съемок в Испании она привезла пижаму, сшитую из ткани, на которой по желтому полю бегали маленькие желтые мишки, но промахнулась с размером, больше подходящим Гурову. Щурясь, Маша обошла мужа и завернула в ванную комнату, по пути сонно погрозив ему пальцем: ни слова, я сплю, ты меня не видел.
– Чай или кофе? – спросил Гуров.
Вопрос был риторическим. Каждое утро Маша начинала со стакана воды, а завтракала где-то через час после.
– И тебе доброе утро, – пробормотал Гуров и пошел на кухню.
Звонок в дверь заставил его отложить в сторону наполовину съеденный бутерброд. В коридор вышла и жена, успевшая окончательно проснуться.
– Соседи, что ли? – предположила она.
Гуров посмотрел в глазок и открыл замок.