Ниночка, которая поразилась такому поведению парня (ей казалось, что он тут же благородно скажет, что Журавль тут совершенно ни при чем), стала нервно трясти ногой, получив по этому поводу еще пару замечаний, исполненных сарказма.
Около часа пожилая женщина беседовала с Келлой, не обращая ни малейшего внимания на Нинку, а затем пригласила их «на чашечку чая».
– Крутой дом у старушки, – шепнул Келла Нинке, когда они шагали в столовую.
– Нормальный.
– Что-то ты грустная, зайка.
– Иди на фиг, – не удержалась моя подруга от небольшой грубости.
– Зря Витя, мой крайне умный племянничек, не внял голосу моего разума – а откуда же у него своему взяться? – и не отправил тебя и Ирину в пансионат для девиц, а сынка, вашего недоразвитого морально и духовно, но переразвитого физически, Сергея – в кадетский корпус."
"С этими словами Эльза Власовна чинно прошла в такую же большую, как и гостиная, но очень уютную столовую, где главенствовали красные и бордовые оттенки.
– Я – как старая мещанка, – сказала хозяйка дома.
– Вы не старая, – тут же заявил Келла. Это Эльзу Власовну польстило.
– Вы не мещанка, – одновременно с ним произнесла Нинка.
– Спасибо, дорогой друг, – ласково улыбнулась тетушка синеволосому барабанщику, а у Ниночки поинтересовалась:
– Считаешь меня старой? Ну-ну. Да, думаешь, плохо быть мещанкой?
Ее внучатая племянница неуверенно кивнула.
– Вот, ты вновь и вновь оскорбляешь меня, деточка. Я есть мещанка и буржуйка. Я командую и требую, чтобы моим капризам притворствовали. Впрочем, вы, моя нелюбезная родня, и так делаете это.
«Старая карга», – про себя подумала Нинка, но сама принялась расхваливать кекс, – хорошо хоть, повязка этого свиного рыла, который вечно поддакивает маразматичке, ее не смутила».
Пока Эльза Власовна не видела (в это время она что-то принялась рассказывать о временах своей молодости), Келла под столом принялся писать своей королеве эсэмэску, при этом умудряясь не сводить преданных глаз с пожилой женщины.