Я с интересом разглядывала шелковые штофные обои, комоды на гнутых, позолоченных лапах и зеркала в витых и тяжелых рамах.
– Впечатляет? – усмехнулась Рита.
Я кивнула:
– По-моему, слишком пафосно. Слишком роскошно.
– Да это Марголин, не я, как ты понимаешь. Мне бы хватило койки в студенческом общежитии. А интеллигентному Марголину на старости лет полюбились пафос и выпендреж. Будто в детстве недоедал, – вздохнула Рита. – Впрочем, все это московские штучки. Здесь определенно все еще встречают по одежке. Ну а он же здесь замутил серьезный бизнес.
Мы рассмеялись.
– Ну дети мужики, дети. Что поделаешь! Все им в игрушки поиграть! – заметила я.
– Да уж, в игрушки! – повторила Рита и нахмурилась. – Ты залезай на кушетку, удобно! А я на диванчик прилягу, спину полечу!
Устроились. Рита в полный рост вытянулась на диване, положила под шею подушку и чуть откинула голову. На лице появилась гримаса боли.
– Мучаюсь уже пятый год.
– Нет. Ничего, спасибо!
Повисло неловкое молчание.
Рита заговорила первой.
– Посмотри на комод, – кивнула она. – На фотографию, в смысле!
Я обернулась, встала и подошла поближе. На зеленой мраморной столешнице комода стояла фотография мальчика лет пяти, кудрявого и щекастого, одетого в ковбойские сапоги и шляпу.
Я с недоумением посмотрела на Риту:
– Не поняла, извини.
Рита приподнялась на локтях.
– Вот так, с налету, разве можно это понять? Перед тобой Марголин-младший. Наследник, так сказать.
Я молчала, не решаясь задать следующий вопрос.
– Не робей! – усмехнулась Рита. – Родительница не я, как ты понимаешь. Родила этого ребенка его любовница. Временная, как он утверждает. Наверное, это так. Почти уверена. Да ты садись! – Она устроилась поудобнее, видимо, больная спина давала о себе знать.