Машинально отодвигаюсь до самой спинки диванчика, и тоже жадно пью колючее от обилия пузырьков игристое.
— Она сегодня с папой — по вторникам и четвергам он возит ее на конюшню и катает на пони.
— Ничего себе.
— Не смотри так на меня — это была не моя идея. — Марина как будто отмахивается, но на самом деле ей, как любой матери, приятно, что отец ребенка принимает такое живое участие в сего жизни и воспитании. — Он обожает лошадей, держит парочку каких-то породистых жеребцов и считает, что когда-то дочь обязательно сознательно разделит его увлечение.
— Недешевое хобби, — говорю как будто себе под нос, но Марина, конечно, все прекрасно слышит.
— А кто-то собирает раритетные машины и часы.
Значит, чутье на счет Вадима подвело меня как минимум дважды. Сначала, когда я приняла его за вариант, с которым не будет проблем, а потом — когда решила, что он просто мужик из офиса.
— Ну, значит… — Я поднимаю бокал, в который Марина тут же доливает еще немного. — За мужчин, которые созрели не просто заделать ребенка, но и заниматься его воспитанием!
Какое-то время мы просто болтаем о разном, хотя «болтаем» — не совсем верное слово для практически полного монолога Марины.
В конец концов, мы с ней обе — сломанные хорошие девочки, с той лишь разницей, что она не носит за плечами кости прошлого, которые никак не может похоронить. Ну или Марина так же ревностно бережет свои тайны, как и я.
— И потом он говорит: «Мадам Рогожкина, я вынужден признать, что этот blanquette de veau…
Ее рассказ перебивает телефонный звонок. Марина сразу схватывается, на ее лице появляется теплая улыбка, стоит ей бросить взгляд на экран.
Это Вадим.
Догадаться вообще не сложно, потому что только мужчины, в которых мы без памяти влюблены, способны вызывать у нас кучу эмоций одним лишь звонком. А то, что Марина влюблена в него — не требующая доказательств аксиома. У меня было ровно такое же выражение лица каждый раз, когда Сергей писал мне после долгого перерыва.
— Папа Стаси? — Зачем я спрашиваю если и так все понятно?
— Да, — шепчет она и начинает разговор.