Тогда я еще смутно представлял, что означает мой детский диагноз, в голове почему-то торчала мысль о каких-то возрастных особенностях, которые со временем приходят в норму. Оказалось, что реальность несколько более… «веселая».
— Выкарабкался чтобы что? — спрашиваю я, хотя и так знаю его ответ. — Жить в состоянии овоща?
— Ты преувеличиваешь, Дмитрий.
— Или приуменьшаю. В этом вся ебучая правда — никто толком не знает, что будет потом.
— Так проходит большинство серьезных операций. Но если бы ты слушал меня и мы сделали операцию еще хотя бы несколько лет назад… — Он запинается и начинает осатанело тереть морщины на лбу, как будто именно они — источник и его, и моих проблем.
— Может вы уже прекратите нести банальщину и станете называть вещи своими именами?
— Я говорю правду, Дмитрий, от которой ты упрямо отмахиваешься отмахиваешься!
— Ну так говорите ее до конца, Павлов! — Я вскакиваю из-за стола, но боль едва не валит с ног. Приходится схватиться за столешницу, чтобы не опозориться, но Павлов все равно замечает мою слабость.
Делаю еще один ссыкливый медленный вдох, потому что от любого лишнего глотка мою грудину просто на хер разорвет, как в том космическом ужастике с инопланетными монстрами.
— Правда в том, что у тебя осталось не так много времени, — с горечью говорит Павлов, намеренно или нет, игнорируя мое требование сказать о другом. — И ты продолжаешь бездумно тратить его только из-за своего ослиного упрямства.
Этот мужик даже не понимает, что когда-нибудь станет Человеком года, который обзывал наглухо отбитого Дмитрия Шутова всем, чем взбредет в голову, а после этого вышел з его кабинета целый и невредимый.
— Другую правду, доктор. Ту, которую вы всегда нарочно упускаете, как будто речь идет о какой-то хуйне.
— Жизнь без сноуборда — все равно жизнь! Лучше, чем…
— Нет, блять, не лучше! — взрываюсь я, чувствуя острый железный вкус крови во рту. — Я не хочу до конца своих дней изображать сортир на ножках, быть бесполезной топкой, которая существует только для того, чтобы перерабатывать еду в дерьмо! Это, блять, ни хуя не жизнь, Павлов, и ты прекрасно это знаешь, поэтому корчишь из себя ёбаного спасителя!
— И что?! — в ответ начинает орать он.
Павлов спотыкается.
Потому что он хороший человек с огромной, мать его, настоящей и чистой совестью.