А уж ежели с кем он не работал, а только встречался, сталкивался, эти все для него были только «масса».
Слово «масса» для него звучало точно так же, как для иного торгаша «масса творожная». Масса и масса, из которой что-то всегда надо делать. Он не считал, как Повидлов, что не человек для субботы, а суббота для человека. Он считал наоборот, что люди — масса и эта масса живет для той субботы, которая, в конце концов, должна прийти.
Зуев любил бывать у Головачева. Ему нравилась эта бездетная семья. Своя семья у него развалилась, жил он в общежитии обкома и к уюту тянулся.
На столе у Павла Матвеича лежали, как и в Житухине, слева тетради и деловые книжки, справа на особом месте том Тимирязева с дарственной надписью Боневоленского. Эту книгу Павел Матвеич любил держать напоказ. Хоть он в нее годами и не заглядывал, все же лестно было, если кто брал книгу, убедить гостя в том, что он почти прирожденный агроном.
Когда приходил Зуев, он всегда брал эту книгу в руки, листал.
Между ними однажды произошел такой разговор. Взяв книгу в руки, прочитав в который раз дарственную надпись, Зуев сказал:
— Да, корифей Тимирязев, один из первых и крупнейших популяризаторов великого Дарвина. Первый в России все о нем поставил на место. Но скажите, Павел Матвеич, как вы думаете, близка ли нам теория эволюционного развития Дарвина в наши годы? Не ближе ли нам Мичурин?
Павел Матвеич отвечал:"
"— Если бы полностью нам была близка теория Дарвина, то мы бы ее в свое время не поставили на задний план.
Они пристально посмотрели друг другу в глаза и поняли друг друга. Зуев сказал:
— Во всяком случае, в то время я не чувствовал колебаний, — сказал он.
— И по какому порядку! — убедительно сказал Головачев.
В этот вечер они больше ни о чем не говорили. В этот вечер они прониклись каким-то таким уважением друг к другу, что слов не надо было, — нужно было молчание. Они пили кофе с лимоном, молчали и смотрели журналы.
Такая-то вот дружба завелась у Павла Матвеича с Павлом Зуевым.