Под ладонью подрагивал напряженный мужской пресс… Я облизала губы и, обмирая от удовольствия, двинулась дальше… Пальцы нырнули под резинку плавок, жадно коснулись отвердевшей мужской плоти…
Он охнул, перехватив мою руку, потом вторую, завел их мне за голову и прижал к подушке, легко удерживая запястья одной рукой, второй же одним рывком задрал сорочку до подмышек. Я судорожно сглотнула, задыхаясь от острого, упоительного чувства беспомощности. Горячие пальцы заскользили по коже. Они пощипывали, поглаживали, кружили возле груди, приближаясь и отступая, надавливали на живот, подбирались к самому основанию бедер и замирали.
Большим пальцем он обвел сосок, набухший до боли, и сильно нажал на него. Словно раскаленная молния прошила все тело, ударила в низ живота, содрогнувшегося от умопомрачительно сладкого спазма. Горячая ладонь скользнула между ног, и я сжала коленки, всхлипнув от потрясающего удовольствия.
Из горла рвались гортанные крики, тело пылало и плавилось. Желание стало почти нестерпимым, где-то внутри ворочался, рос, скручивался спиралью ненасытный тоскливый голод, первобытный, естественный и прекрасный, как сама жизнь. Прикосновения становились все жарче, бесстыднее, требовательнее. Его руки, казалось, были везде. И все равно было мало, мало, мало всего – и этих рук, и прикосновений, и пальцев…
Кожа истончилась, стала горячей, болезненно чувствительной, в животе вспыхивали и гасли искры.
И, наконец, блаженная тяжесть мужского тела. И блеск чистого пота над грешным ртом, и искаженное страстью лицо, и потемневшие пьяные глаза, и волосы, прилипшие к влажному от испарины лбу…
Мир отступил, подернулся дымкой. Остались только я и он – тот самый, единственный, желанный мужчина. Мой!
Приподнявшись на руках, он начал раскачиваться, скользя напряженным возбужденным стволом вдоль припухших мокрых складочек.
Он стиснул меня, жадно поцеловал в губы и яростно ворвался в мое лоно. Я закричала в голос, обезумев от острого, яркого удовольствия, наслаждение на грани нестерпимого, когда так хорошо, что хочется плакать.