Прослышав о том, что их бригада угодила на «самолет», Ли Тунчжун устроил ему настоящий разнос.
— Брат Шуанси, ты, оказывается, тоже научился трепать языком! Ведь этих ста тысяч цзиней хлеба нет в закромах, они как в зеркале — видишь, а ухватить не можешь! И кому же ты их предназначил? Рабочим? Солдатам Народно-освободительной армии? ЦК партии, председатель Мао призывают нас напряженно работать, а не выдувать фигурные конфеты из сладкой патоки. Выдуй хоть рай — поселить-то туда никого не поселишь!
Как некогда в битве под Шанганьлином неистовый Ли Тунчжун дал мощный залп из всех орудий и тут же помчался в правление коммуны:
— Сбросьте с нас сто тысяч цзиней, мы готовы пересесть на «черепаху», — попросил он там.
Десять дней не мог он вырваться домой. Все эти десять долгих дней он провел вместе с бригадирами, угодившими на «воловью упряжку» или «черепаху», на втором этаже небольшого здания, стоявшего в заднем дворике правления коммуны. Всех их прорабатывали за правый уклон. А вернувшись домой, он узнал, что с осенней хлебосдачей коммунары Лицзячжая, под руководством рабочей группы по борьбе против «сокрытия урожая», уже успешно справились: сдали сверх плана сто тысяч цзиней зерна.
И вот теперь сидит Чжан Шуанси на кане[67] в позе молящегося, плачет и на чем свет стоит бранит себя:
— Глупец, дурья башка! Зачем сел в «самолет»?!
5. Дядюшка Лаоган и его ключи
Сколько калорий в девяти лянах и трех цянях мяса?
На седьмой день после того, как было съедено все до последней крошки, Ли Тунчжун с фельдшером Ваном дом за домом обошли деревню.
— Не будет хлеба еще два дня, придется тебе организовать похоронную команду для рытья могил на Западных холмах.
Последним домом, куда они зашли, был дом дядюшки Лаогана, директора столовой. Четыре дня назад, поплакав в столовской кладовке, он вернулся домой, занемог и слег.