Средний возраст

Меня направили куда-то на задворки, где стояла крытая соломой хижина в две комнатки, сложенная из древесной коры и обмазанная глиной. Две зеленые ели, росшие у входа, оживляли это печальное жилище.

Еще издали я увидела, как двое школьников опрометью выскочили из двери. «Наша учительница… она…», — кричали они. Ничего не понимая, я бросилась к ним: «Что с вашей учительницей?» «Ей плохо, — ответил высокий парень, — она сейчас вела с нами дополнительные занятия и вдруг упала без сознания!» В два прыжка я вбежала в дом и вижу: несколько школьников в слезах окружили лежащую на полу женщину.

Глаза закрыты, на лице мертвенная бледность. Я перепугалась, замахала на ребят руками, чтобы замолчали. Опустилась на пол, взяла ее руку, пощупала пульс, прислушалась к дыханию. И пульс и дыхание были чуть заметными, а что с ней — не понимаю. Мы осторожно подняли ее с холодного пола, перенесли на кровать, накрыли одеялом."

"Нужен врач. Но где его искать? Нет, больной прежде всего необходим покой.

Мы со школьниками вышли за дверь, и я расспросила, как все случилось. Перебивая друг друга, они принялись рассказывать, как учительница вела дополнительный урок и вдруг упала со скамьи на пол. «А не случалось ли такого с ней раньше?» — спросила я самого старшего. «Бывало, — говорят они, — но быстро проходило». Застарелая болезнь, решили мы и вернулись в дом посмотреть, как она. Судя по всему, опасность миновала. Я присела на бамбуковый стул у кровати.

Оглядела комнату и лишь сейчас увидела, какое это бедное, убогое жилище, никакой приличной мебели, лишь та кровать, на которой она сейчас лежала, да кроватка в маленькой комнате еще туда-сюда, а стол и скамейки кое-как сколочены из завалящих досок.

Крохотные отверстия в стенах, прикрытые осколками стекла и укрепленные ветками, не могли называться окнами. Тусклый свет едва проникал внутрь. И тем не менее эту жалкую обитель — поразительно! — наводняли книги — они громоздились друг на друга, вздымаясь чуть не до потолка, лежали на грубо сбитых полках, полностью скрывавших стены.

Еще один удивительный человек, подумала я. Ее материальная жизнь скудна, но зато какое богатство духовной пищи! Почему Фэн Цинлань в одиночестве отсиживается в этой горной деревушке? И действительно ли она одинока?

Я повернулась и внимательно оглядела ее. В ней чувствовалось, что называется, внутреннее горение, которое, видимо, привлекало к ней тех, кто узнавал ее поближе.