Снаряды разносили в пыль остатки строений, груды битого кирпича и бревен – все, что было разрушено во время предыдущих боев.
Лукьянов отправил своих бойцов ползком и снова улегся грудью на бруствер рядом с пулеметчиком.
– Уходите, – предложил Соколов.
– Твоих подождем, – отрезал артиллерист.
Через два часа танкисты попадали на лежаки в отведенной им землянке.
В полосе обороны советских частей и на всем протяжении нейтральной полосы строений почти не осталось. Немцы методично уничтожали все здания, которые мешали стрельбе прямой наводкой, которые могли использоваться как наблюдательные посты или посты корректировщиков.
– Вот это мы им сегодня всыпали! – возбужденно говорил Началов, стягивая через голову гимнастерку, нательная рубаха на его спине была мокрой, хоть выжимай.
Омаев и Васютин принялись разбирать для чистки пулеметы, но тут откинулся в сторону брезент, и двое бойцов внесли в землянку армейские термосы.
Шаронов о чем-то горячо спорил с артиллеристским разведчиком. Когда вошел Алексей, оба как будто облегченно вздохнули.
– О чем спор? – спросил Соколов, вешая на гвоздь пилотку.
– О втором акте этого спектакля, – устало объявил Лукьянов. Сейчас младший лейтенант не выглядел на восемнадцать лет: резкие складки возле губ делали его похожим на молодого старичка.
– Вы место выбрали? Мы же вчера еще с вами определили, что второй точкой будет район старой водонапорной башни.
– Я считаю, что с этой затеей надо прекращать, – резко бросил артиллерист, ни на кого не глядя. – И людей погубишь, и дела не сделаешь.
– А войны без жертв еще не придумали, – тихо сказал Алексей, усаживаясь на лавку напротив Лукьянова. – Риск есть, но не больше, чем сегодня.
– Командир полка получил из штаба запрет на самовольное ведение огня. В том числе и для поддержки пехоты. Командир должен четко оценить опасность и согласовать свои действия с командиром стрелкового полка. Потом доложить в штаб дивизии и получить разрешение.
– Что за… – Соколов поперхнулся. – Ты это серьезно? Кто такой приказ отдал?
– Не важно, но он существует.