Все, что угодно, лишь бы не было времени вспомнить, что Люка больше нет; все, что угодно, лишь бы как можно позже вернуться в свои покои, так и не ставшие семейными, заснуть и проснуться в слезах и с приступом удушья. Слабость и тоска все равно накрывали меня и во время обходов, и во время операций – но днем я могла затолкать их вглубь, давясь слезами, и продолжить свое дело.
Бойцов к нам подвозили теперь гораздо реже. Почти неделя прошла с последнего боя, и сейчас это были либо жертвы локальных стычек – с неотступившим отрядом иномирян или стаей охонгов, оставшихся без всадников, – либо те, кто получил трещину, сотрясение или ушиб еще в основном бою, но решили перетерпеть, а перетерпеть не получилось.
Коллеги на меня жалостливых взглядов не бросали и сверхвниманием не окружали, за что я была им очень благодарна. Здесь у всех были другие задачи. Разве что виталист Росс Ольверт несколько раз в день ловил меня для сканирования, да доктор Кастер ежедневно измерял давление и слушал сердечки детей слуховой трубкой.
– Почему вы меня допустили к операциям? – поинтересовалась я у него вчера, когда после его требования сдать анализы послушно проследовала в процедурную.
– Мне спокойнее, если вы будете на моих глазах, – ответил доктор Лео, сразу вставляя капсулу с кровью в анализатор. – Физически вы здоровы, токсикоз через неделю должен пойти на спад, анализы, – он взглянул на выводящиеся на экран параметры, – почти идеальные. Попьем железо, кетоны сами уйдут, как только начнете нормально питаться.
Я слабо улыбнулась, принимая ответ. С прилетом шести драконов замок словно наполнился покоем, а с наших плеч был снят нелегкий груз выбора: кому из тяжелораненых отдавать реанимационную койку, а кого оставлять на поддержку наших магов жизни, не способных долго осуществлять ее.
С момента, как они прилетели, мы не потеряли ни одного раненого. И черные кремационные ямы больше не чадили густым жирным дымом.