— Ты хоть понимаешь, что Нико мне за это кишки вынет?
— Не успеет. Я тебя в центральные губернии отправлю. Не надоело по Сибири скитаться под чужой фамилией?
Лыков сказал это наугад, но эффект оказался неожиданным. Саблин прижал ладони к лицу и зарыдал.
— Что ты, Иван Богданыч, полно! — стал утешать его сыщик. — Пойдем-ка отсюда, все на нас пялятся, а это ни к чему.
Когда на улице артельщик немного успокоился, то пояснил:
— За живое ты меня задел. Давно мечтаю вернуться в родную деревню. Я ведь рязанский, Пронского уезда Суйской волости деревни Румянцево.
Саблин сглотнул, ударил себя в грудь кулаком и продолжил:
— Но чтобы приняли они меня, надо, чтобы я к ним чистый пришел. А как тут, в каторжной земле, чистым остаться, Алексей Николаич? Объясни.
— Что на тебе еще висит, кроме старых лобовских грехов?
— Влип я по дурости в «Монастыревский бунт»…
Лыков даже растерялся:
— Ты-то каким боком? Политики начали из револьверов по конвою стрелять, почти сплошь евреи были.
"— Да я от тебя в Якутск убежал. Тогда, помнишь? Жил укромно, скотину завел, по улусам кирпичный чай на шкуры менял. И дернул меня черт связаться с этими политическими. У них деньги были. Ни у кого нет, а у этих есть. И… Короче говоря, именно я достал револьвер дураку Зотову, который открыл пальбу по солдатам. Кто же знал, что он бешеный?
22 марта 1889 года в Якутске произошел вооруженный бунт ссыльных. Их в городе скопилось за зиму слишком много. Новый губернатор Осташкин, человек злой и беспринципный, своей властью изменил условия этапа до Среднеколымска.