Вот я и решил с вашим головорезом поговорить по душам. Чтобы он выдал все, что знает о своем обидчике.
— Как интересно… Почему мне это самому в голову не пришло? Это… сейчас вспомню… Разделяй и властвуй, так?
— Еще говорят: третий радующийся.
Бойчевский восхитился:
— Да вы прямо Макиавелли! Ну, а каков был результат?
— Увы, Василий Адрианович. С результатом так себе. Нет никакого. Бакрадзе вспылил, он вообще горячий. Одно слово — абрек. Сказал, что доносчиком не был и не будет. Я и так, и сяк.
— А почему вы решили собрать компрометирующие сведения на Николая Соломоновича Ононашвили? Ведь ваши улики указывают на братьев Родонай.
— Я решил, что без ведома Нико такое сложное предприятие, как санатория для беглых, состояться не может.
Бойчевский свел брови:
— Хм… Как знать? Вы не преувеличиваете значение этого туземца? Вонючие привокзальные номера и второразрядный ресторан — все его имущество.
Полицмейстер всматривался в сыщика, словно пытаясь что-то прочесть на его лице:
— Ну? Это вас жандармы сбили с толку? А вы знаете почему?
— Жандармы? У меня с ними всегда как-то не ладилось.
— Зачем?
— За информацией.
— Полно! Что они могут знать? Сами постоянно к нам обращаются. Видите ли, Алексей Николаевич, у нас с ними междоусобица. По их вине. Там кадры — негодяй на негодяе. И голова кружится от вседозволенности.
— Случилось что-то конкретное или так, характерами не сошлись? — поинтересовался Лыков.
— Неприятная и неприглядная история, целиком на их совести. Дело вот в чем. Как-то в феврале жандармский ротмистр Семеко нажрался, как свинья, и решил справить малую нужду прямо на улице.
— Днем или вечером?
— Какая разница? В три часа ночи дело было. Подошел караульный и сделал ему замечание. Ротмистр вынул револьвер и стал угрожать караульному, что сейчас его застрелит! На крик явился городовой Черкашин Первой части, бляха номер семь. Хороший городовой, старательный.