— Борьба за истинную веру идет как на земле, так и наверху. Небесное воинство Христово, под предводительством доблестных рыцарей архангела Михаила и архангела Гавриила неустанно бьется с сарацинами и там, наверху. Наши войска вторгаются в их магометанский рай, жгут и грабят, повергают наземь идолов, берут богатую добычу... Но, как бы выразиться поделикатнее... в магометанском раю к каждому праведнику приставлено по десять тысяч гурий. Гурия — эта сладкотелая дева, обученная всем утехам, способная дать мужчине намного больше, чем может даже вообразить земная женщина.
Томас задвигался нервно. Мерзавец говорит правду, тем опаснее его речи. Сарацинские женщины в самом деле... Вспомнишь иной раз, спина краснеет от стыда, а чресла переполняет языческая мощь. А уж в их раю должны быть вовсе волшебницы по этой нечестивой, но губительной части...
Изображение начало меркнуть, словно в светильнике заканчивалось масло. Баба-яга подвигала руками, Табити что-то пробормотала, потом свет стал ярче.
Покои Крижаны были видны с другой стороны. Она стояла теперь слева, Томас хорошо рассмотрело красное от вечного пьянства лицо Гульда, его вздутый живот, короткие заплывшие жиром руки. Фулк посматривал хитро, он всегда умел добиться больше языком, чем мечом.
— Мы все знаем сэра Амальрика, — сказал он вдруг. — Он клялся на Библии, что Томас упал с башни Давида. Он своими глазами видел, как сэр Томас рухнул на каменные плиты у подножья. А ведь башня Давида лишь на три пальца ниже, чем Вавилонская!"
"— Не верю, — отрезала Крижана.
— Упаси Господи!
— Но об этом он клясться не станет, не так ли?
Фулку надоело препираться, отрезал, как отрубил топором:
— Через две недели. К свадьбе начинаем готовиться сейчас. Я не верю в возвращение в последнюю минуту. Если бы мог, он бы вернулся еще год назад. А то и два.
Гульд добавил смиренно:
— А то и не уезжал бы вовсе.
Лицо Крижаны было белым, как мел, сердце Томаса разрывалось от горя.
— Я верю в возвращение сэра Томаса так же, как верую в Христа и Пречистую Деву. Он не бросает слов на ветер. Он вернется вовремя.
Пламя взметнулось выше, взревело, и картины замка погасли. Вокруг костра сидели молча, даже кикиморы притихли, а мавки перестали хихикать, смотрели на печального рыцаря с горячим сочувствием.
Баба-яга молчала, и без того видно — потешила.