– Там есть указания, что он, возможно, еврей, — добавил начальник нынешний.
– Паша, ты уж меня прости, но это ни хрена не значит. Я еврей, Наум… и еще человек сто обрезанных в этом домишке, — Яков сделал широкий жест рукой, — я тебе сразу могу назвать! Так что это — не более чем деталь, причем в нашем случае крайне малосущественная. Хотя… — Серебрянский на мгновение задумался. — Одно можно точно в этом случае сказать — этот опер точно не кадровый сотрудник гестапо!
– А что? Яша в данном случае прав, — поддержал старшего товарища Эйтингон.
– Есть основания полагать, что один из группы в Китае «работал», — кивнув, вбросил «следующий шар» Судоплатов.
– Который? — спросил Серебрянский.
– Окунев. Боевик.
Яков открыл папку и забормотал, читая вслух:
– Тридцать — тридцать пять. Волосы темно-русые… Рост выше среднего… Малозаметный московский говор… Английский, немецкий, испанский, предположительно — китайский… Музыкант? Пишет стихи… — Он закрыл папку и уставился в потолок, вспоминая.
– Через одного из людей Мирры[37].
– Херово! Мирры больше нет, а они вообще могут по нашему учету не проходить. Кто контакт?
– Неущенко, он же Барцев.
– Его не Филип зовут?
– Именно так.
– Знаю его. С двадцать шестого, если мне память не изменяет, по программе перехода на нелегалку проходил. Его Смольский знать должен.
– Смольский? — Судоплатов попытался вспомнить, кто это, но безуспешно.
– Вайпшас[38], — подсказал Эйтингон.
– Ага, он, — подтвердил Яков. — Из западнобелорусских партизан. Люди Мирры.
– То есть и фигуранты из той же шайки могут быть?
– Вполне.
– Валяй, Яков Исаакович, задавай.
– Ты мне скажи, зачем было все на корню сводить? Ну сняли, ну посадили… Стрелять-то, млять, зачем?! Что, работников хороших до хрена? Или архив полон?
– Яша, — Эйтингон подошел к старому соратнику и положил руку ему на плечо, — я бы на твоем месте эти вопросы не Павлу задавал… Или не задавал вообще… Давай лучше дальше работать.