— Чего это ты, Гриша, не работаешь, а прохлаждаешься? — спросил он. — Уж от кого-кого, а от тебя не ожидал. Я-то думал, ты уже пахать заканчиваешь, а у тебя еще и конь не валялся!
— Извините, Иван Александрович, но я тут отвлекся, потому что сундук нашел.
— Какой сундук?
Поглядев на резвухинскую находку и повертев руках плитку, на которой цвели невиданные яркие цветы, председатель помрачнел и велел Гришке грузить сундук на заднее сиденье «Волги». В багажник он из-за своих огромных размеров не влезал.
— Вот что, Гриша, ты никому об этом не говори, — строго предупредил он.
— Так церковь же разрушенная, — удивился Гришка.
— То-то и оно, — непонятно ответил Рокотов. — Я тебя, Гриша, как отец прошу, забудь ты про этот сундук и ни одной живой душе не говори.
— И вы никому не сказали? — не выдержав, спросила Лера, которая слушала Резвухина, приоткрыв рот. Тайна изразцов Степана Полубеса открывалась все больше.
— Много лет молчал как рыба. Я Ивана Александровича уважал очень. Он для меня был как бог. Мы все в колхозе так к нему относились. А потом и забыл я про это дело. Подумаешь, плитки керамические. И черт меня дернул эту историю с полгода назад Вальке рассказать. Он как услышал, загорелся. Давай, говорит, отец, узнаем, что с этим кладом дальше было. Изразцы-то эти после того дня как в воду канули. Я спустя год или два спросил у Ивана Александровича про судьбу этих плиток.
— И вы все это Валентину рассказали? — спросила Татьяна Ивановна.
— Рассказал, дурак старый! Я ж не думал, что Валька кинется этот клад искать. А он втемяшил себе в голову, что сундук где-то на территории усадьбы то ли зарыт, то ли спрятан, и заявил, что сюда работать устроился. Уж как я его отговаривал, как орал, а он ни в какую.
— Не знаю, Григорий Павлович. Я про эти изразцы совсем недавно услышала. Вон, дети рассказали, — она кивнула в сторону притихшей Леры и напряженно слушающего их разговор Олега.