Но то, что она сделала следом, чуть не поставил его на колени. Медленно она протянула руку и погладила его по щеке. Ему было жаль, что щетина царапает ее нежную кожу, но Кейт, кажется, не возражала, когда Грегор потерся подбородком о ее ладонь.
– Ты не подведешь его, Грегор. Даже если ты больше не попадешь ни в одну цель, ты много раз проявил себя. – Она скорчила гримасу. – Ты не представляешь, сколько историй о твоих эскападах мне пришлось выслушать за последние пару недель.
Грегор поразился.
– Он же злился на меня, он был в ярости.
– Да, так что это что-нибудь да значит. Он так же верит в тебя, как и ты в него. – Она улыбнулась. – Даже несмотря на то, что подстрелил его дочь.
Может, его сдерживает страх потерять доверие Брюса? Грегор подозревал, что отчасти это так. Он так долго был сосредоточен на том, чтобы быть лучшим, чтобы продемонстрировать свое мастерство, и кроме этого, ничего не имело значения. Но что будет, когда это пройдет? Может, он слишком противился тому, чтобы это узнать.
В этом вся Кейт. Всегда отделит зерна от плевел. Всегда доберется до сути. Она словно размотала клубок его запутанных эмоций и сделала все понятным.
Она еще не закончила:
– И я так подозреваю, это имеет такое же отношение к корзине для пожертвований отца Роланда и к камням на могиле твоего отца, как и к твоим навыкам. Забрать жизнь – любую жизнь – нелегко, даже когда это оправданно. В этом ты был прав. – Он жалел, что не смог уберечь Кейт от этого знания. – Не стоит стыдиться того, что необходимость очередного выстрела отнимет чью-то жизнь.
Он взял ее за руку и поднес тонкие пальцы к губам. Часть тяжести в его груди ушла, когда она не отняла руку и позволила ему прижаться губами к ее пальцам.
– Но мне нужна ты. Без тебя ничто не имеет значения. Я так долго боролся с представлениями других о себе, что перестал понимать, кем хочу быть. Ты мне об этом напомнила. Я хочу, чтобы ты могла на меня положиться, Кейт.
Грегор видел нерешительность в ее глазах, колебания между тоской и страхом. Кейт хотела ему поверить, но слишком боялась. Он не мог ее за это винить. Его грудь сжималась, горела при мысли о том, какую боль он ей причинил.
Но именно тоска разрушила последние обломки его самообладания.