— М? — Ее веки с трудом приподнялись, замутненные сном глаза посмотрели куда-то сквозь меня. — Варя…
— Почему ты спишь? Мам, тебе плохо?
— М, — простонала она, пытаясь приподняться. Но, очевидно, сил на это у нее не хватало.
— Мы же с тобой договаривались утром съездить в ресторан. Помнишь? Внести предоплату за свадебный банкет, выбрать торт.
— Прости, доченька, — мама едва заметно мотнула головой, — не выспалась.
— Что с тобой такое? Ты сама не своя в последнее время. Поздно легла? Он тебя доводит? — Облизнула пересохшие губы.
На сонном лице вдруг промелькнул страх. Эту эмоцию я научилась читать еще давно. Приоткрытые в ужасе глаза, вскинутые брови, сжатый в напряженную полоску рот, резкие неловкие движения — все это каждый раз отражалось в ее поведении, стоило только сказать что-то неугодное мужу. Такое трудно было скрыть.
— Родная, — она попыталась рассмотреть меня, прищуриваясь от яркого света, — я просто устала.
— Ладно, — выдохнула, поглаживая ее спину, — ничего страшного. Схожу одна.
— Ох, прости, — прошептала мама перед тем, как отключиться.
Ее тело выглядело непривычно хрупким, кожа бледной и безжизненной, словно газетная бумага. Я наклонилась и обняла ее. Крепко, но нежно. Вдохнула знакомый запах волос, почувствовала родное тепло и не удержалась от слез. Черт возьми, она казалась мне настолько слабой, почти прозрачной.
Просидев еще минут пять, поправила одеяло и встала.
Мама всегда была справедливым человеком. С тех пор, как в нашем доме появилась Кристина, она старалась не делать между нами различий: никогда не поддерживала ни одну из нас в спорах, была одинаково ласкова с обеими, старалась выслушать и окружить заботой каждую.
Это не означало, что она перестала выполнять свою материнскую функцию на сто процентов, но между нами будто потерялась прежняя связь.
Мне было жаль ее. Чисто по-женски.