— Если вам нравиться пресмыкаться перед женщинами — пожалуйста, но не навязывайте это остальным! А называть кого-то выродком только из-за особенностей расы... — я сделала шаг вперед, чувствуя, как лиафрит под кожей пульсирует ярче от злости, - этот «выродок» умнее и добрее некоторых узколобых павлинов, которые лезут не в свое дело. Он настолько красив, что дух захватывает, так что оставьте свое мнение при себе и не позорьтесь дальше.
Мужчина было открыл рот, но я уже схватила Кайса за руку и потащила прочь, оставив того стоять с глупым выражением лица.
- Совсем обалдели, - бубнила я, сжимая пальцы Кайса так сильно, что, кажется, могла оставить следы. — Кто их вообще просит лезть в чужие...
Я запнулась, подняв на него взгляд. Его глаза потемнели. Не просто стали глубже — в них будто вспыхнула целая буря. Что-то дикое, необузданное, чего я раньше никогда не видела. Не злость. Не радость. Нечто голодное, ненасытное, будто он годами сдерживал это — а теперь больше не мог.
- Кайс?.. — я едва успела прошептать, но мой голос дрогнул, растворившись в горячем воздухе между нами.
Он швырнул мороженое в урну, в два шага сократил дистанцию и прижал ладони к моим щекам. Грубо. Отчаянно. Его пальцы впились в кожу, будто боялись, что я исчезну, если он ослабит хватку хоть на миг. А потом губы. Они нашли мои прежде, чем я успела понять, что происходит. Горячие, требовательные, они не просили — они брали. Я почувствовала вкус мяты на его языке, резкий контраст со сладостью розового мороженого, которое еще секунду назад таяло у меня во рту.
Я замерла, сердце колотилось так сильно, что, казалось, он слышит его. Страх? Волнение? Не знаю. Но когда его пальцы сжали мои виски, а язык скользнул глубже, я ответила. Это не был нежный поцелуй. Это было землетрясение. Дыхание сплелось в горячий, прерывистый ритм, его грудь прижималась к моей так сильно, что я чувствовала каждый удар его сердца — быстрый, неровный, как у беглеца. А где-то в глубине, сквозь ярость и смятение, прорвалось что-то давно спрятанное — голод, страх, надежда.
Я ухватилась за его рубашку, сминая ткань в кулаках, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Мир сузился до точки — до его губ, его рук, его дыхания. А потом он оторвался. Так же внезапно, как начал. Оставив мои губы обожженными, язык онемевшим, а мысли пустыми.
- Прости, - прошептал он, но в его глазах не было раскаяния. Только вызов. И что-то еще...