– Что вы говорите? Парк?
– С той стороны можно зайти в гостиницу? Через кухню?
– Господи, да при чём тут кухня?!
– Можно, – пробасил охранник. – Только у нас там человек посажен для безопасности. И на кухне до ночи народ работает. Посторонний не зайдёт.
– Так, хорошо, – сказал профессор Субботин и поднялся. – Всем спасибо. С папкой я сам разберусь.
– Да как же?!
– Я разберусь сам, – повторил Илья Сергеевич. – И директору звонить не нужно. Я позвоню потом.
Горничная тяжело дышала и сглатывала – шумно.
– Я знаю, что вы не брали никакую папку, – сказал ей Илья.
Выпроводив их, он немного погрел на батарее руки, которые никак не согревались, походил по номеру, потом посидел в кресле.
…Никакого проблеска, никакого стройного решения.
В детстве, в школе, а потом в институте он очень любил алгебру и математический анализ. Ему было лет тринадцать, когда вдруг прояснилось в голове, и он отлично запомнил этот момент. Он решал уравнения и сокращал хвостатые дроби, и неожиданно стало ясно, что правильный ответ вовсе не на последней странице задачника, а вот он, прямо перед глазами.
В предложенной ему задаче ни сократить, ни упростить ничего не удавалось. По всей видимости, он то и дело путал знаки и терял степени! Чем больше он думал, тем уродливей выглядело уравнение, а так не бывает. Ответ должен быть прежде всего элегантным.
Илья пристроил на батарею кеды – кедульки, как выразилась недавно перешедшая в неформалы поэтесса Ангел – и натянул сапоги.
Илья постучал к Матвею, но безрезультатно. На лестнице его сапоги производили страшный грохот. За высокими дверьми конференц-зала горел свет, Илья зачем-то подёргал ручку, но зал был заперт.
В холле Николай Иванович читал газету, положив ногу на ногу.