Никогда я не скажу ей этих слов, не сумею вновь заключить ее лицо в свои ладони и признаться, что люблю ее; не увижу, как в янтарных глазах отразятся замешательство, страх и неуверенность, и не смогу затем целовать ее до тех пор, пока все ее сомнения не растают.
У меня никогда уже не будет шанса сделать все это. Мы не сумеем, как планировали, продолжить с того, на чем остановились. Никогда больше я не обниму ее, не почувствую, как ее мышцы напрягаются вокруг меня за мгновение до того, как ее накроет волна удовольствия, не осушу губами капельки пота на ее лбу и не увижу, как мечтательная улыбка появится на ее лице, когда она, удовлетворенно вздохнув, уютно устроится в моих руках.
Другие не поймут. Они все сейчас страдали от последствий испытанного шока и считали, что я переживаю то же самое, но вскоре им удастся прийти в себя. Я же не смогу – я знал, что не смогу.
В голову приходили по-детски наивные вопросы. Она была рядом еще вчера, а сегодня – уже нет, но почему? Разве это справедливо? Почему она не могла вернуться ко мне, пусть всего на неделю, на день, на час? Тоска по ней походила на голод, который, как я знал, мне никогда не удастся утолить.
Этот ковер был просто уродлив, решил я. Эта мысль посетила меня только сейчас, хотя я смотрел на пол уже очень долго.
Я отнял руки от лица, поднял голову и глубоко вздохнул. Кровать подо мной напоминала ту, что стояла в моей комнатке на Цитадели – такое же блекло-голубое покрывало, пахнущее чистотой и ничем больше. В ту ночь, что мне пришлось провести вдали от Джены, я едва сомкнул глаза, а вернувшись к ней следующим утром, поцеловал, вдохнул ее запах, и он показался мне глотком свежего, настоящего воздуха родной планеты после долгих месяцев затхлой атмосферы тесных космических станций и кораблей Альянса.
Она все еще являлась ко мне во снах, но их больше не наполняли страсть и ее беззаботный, соблазнительный смех, который я слышал, только когда мы оставались наедине.