Свежий ветер (СИ)

Кайден всегда был островком спокойствия посреди бури, голосом разума; он всегда мог убедить меня в том, что прекрасно понимает мое желание взвыть от бессилия, объяснив при этом, почему в данный момент это бесполезно.

Он обещал вернуться, говорил, что, если сумеет, то будет рядом, когда это произойдет.

Украдкой бросив на него взгляд, я увидела, что Кайден сидит, уставившись на свои переплетенные пальцы с отсутствующим, задумчивым выражением. Он вернулся, как и обещал, и теперь находился рядом со мной, как мне того и хотелось.

Но меня не покидало ощущение чужеродности. Я не знала, как вести себя: с одной стороны, он признал за мной право командования, с другой – оставался старшим по званию, и хотя я была уверена, что мы, как и прежде, будем идеально дополнять друг друга на поле боя, словно обучались этому всю жизнь, Кайден почти три года сражался без меня. Он изменился, и в этом я не сомневалась.

Однако при этом Кайден остался тем же самым человеком – спокойным, рассудительным, задумчивым.

Он всегда знал, что сказать, пусть порой это и выводило меня из себя. Он был рядом со мной в самом начале и теперь присоединился ко мне под конец. Каким-то образом это казалось одновременно правильным и неподходящим. Его голос внушал мне чувство безопасности, но я все еще помнила, как он бросил меня на Горизонте, как я не нашла достаточно смелости, чтобы признаться ему в своих чувствах, и в сердце таилась горькая обида. Между нами до сих пор существовало какое-то напряжение, и я, черт возьми, не знала, что это и как с этим поступить. Меня бесило, что я понятия не имела, что он чувствовал.

Как бы то ни было, Кайден являлся неплохим отвлечением от воспоминаний о нападении Жнецов. Это было поистине кошмарно, и даже спустя несколько часов я все еще не могла подобрать других слов, чтобы описать вторжение – словно воплотившийся в реальность страшный сон, где что-то ужасное происходит у тебя на глазах, а ты не можешь ни пошевелиться, ни закричать, ни уж тем более помешать. Я вспомнила встреченного во время отступления ребенка и то, как сбили челнок, в котором он находился, в то время как меня увозили прочь, потому что, очевидно, моя жизнь ценилась выше его, ведь все верили, что я приду на выручку.

Но мальчик оказался умнее их всех. «Ты не можешь помочь мне», - сказал он, и был прав. Интересно, скольких еще смертей я стану свидетелем после данной мною клятвы спасти всех?

При мысли об Андерсоне к горлу вдруг поднялась волна тошноты.