Воронок торжествующе улыбнулся. Опер вел себя так, будто давно разрабатывал эту группу. На самом деле он обнаружил читаемую надпись на пластике за несколько минут до того, как Крылов шарахнул ему в дверь. Обнаружил — и, действительно, оторопел. А теперь Воронцов отчаянно импровизировал, блефовал и атаковал, атаковал… Сыск, настоящий сыск — это и есть умение блефовать, красиво вывернувшись из ничего. Блеф и психология, интуиция и опыт. И еще уверенность в своей правоте.
— Читаем… Так… Доверенность… сроком… гражданину Шеремневу Георгию Андреевичу… Большая Морская, дом… Как? Впечатляет?
— И что?
Воронок захлопнул бумажник и бросил его на свой стол:
— А то, яхонтовый ты мой! Я из кабинета когда выходил, не в сортир заскакивал! Я из другого кабинета позвонил Георгию Андреевичу — телефончик его из компутера вынув, и он мне поведал ужасную драму! Представляешь, Толян, какие-то злодеи злодейски на него напали, пробили голову и… Дальше рассказывать?
— Бля-ядь!!
Лаврентий дернулся всем телом.
— Хуже! Намного хуже, мой юный друг! Не блядь. А стопроцентный вещдок со второго эпизода! С прикуской к тому же!
— В каком смысле?
Лаврентий уже поплыл. Он тяжело дышал и потел от волнения. Опер же, наоборот, казался абсолютно спокойным и веселым, хотя внутри у него все аж вибрировало от азарта, словно у охотника, настигающего добычу:"
"— А в том смысле, что подельник твой — олигофрен! Он мало того что взял кошель с лежачего… Это еще туда-сюда, понять можно… Он, похоже, тебе еще его и впарил, судя по твоему сакраментальному крику «блядь!».
Лавренев почти сдался:
— А попроще изъясниться можно, начальник?
Опер кивнул:
— Можно, Толямба! Конечно, можно…
Но изъясниться попроще не получилось.
Дверь сотряс мощный рывок, и в кабинет с одышкой и матом ввалились остальные члены группы — те самые, которые еще совсем недавно пытались бороздить просторы Тосно и которым Крылов уже успел вставить пистоны и колыхнуть настроение. Их ботинки были пыльными, а лица — решительными и недовольными.