А во время войны он в батальонной разведке служил, ну я как-то раз и спросил его за чаем — били ли пленных фрицев при допросах? А он: «Да что ты, как можно!» А потом припомнил, дескать, да, был один случай — притащили как-то раз фашиста, здорового такого, а он идейный оказался, мы, мол, ему и поддали… А командир батальона потом, как увидал потолок в хате забрызганный — так аж побелел весь, заставил всю ночь избу ножами скоблить, все переживал — вдруг особист зайдет, чудеса эти увидит… Полковник замолчал, аккуратно погасил в пепельнице окурок.
— Вот что, дети… хозяева лагеря…[89] Сворачивайте банкет… Жопу за собой подотрите.
Губанков и Чернояров переглянулись. Губа без особого расположения, но с легким сожалением почесал за ухом:
— А куда его девать-то?
Крылов, еле сдерживаясь, сжал побелевшие губы в линию:
— Выводите его на Шпалерную и отпустите.
— Как… — недоуменно начал было переспрашивать Чернота.
Но Петр Андреевич перебил его, рявкнув так, что зазвенела дешевенькая люстра:
— А как заводили — через главный вход!! А ты как думал?! Мы его «убойщикам» отдадим? Мол, берите, мы его били-били, наконец он признался, что в федеральном розыске!
Крылов направился было к двери, но вдруг остановился и снова обернулся к онемевшим операм:
— А-а!! Фраера, в карты проиграю!!
Чернота шумно сглотнул.
— А я братца твоего знавал… по лагерю… Характерный такой, все в БУРе[90] отсиживался… И ты, видать, в него…
— У нас… кровь… густая… — еле ворочая языком, прохрипел Лавренев.
— А у покойников твоих?! — Крылов схватил Толика одной рукой за рубаху у горла, резко встал и разжал кулак. Лаврентий кулем шлепнулся обратно на пол. Полковник скривился, встряхнул пятерней, будто к ней пристало что-то липкое, и вышел из кабинета, шарахнув на прощание дверью — от души.
…Лавренева кое-как помыли, попоили чаем, а потом по-тихому, под руки, помогая ему переставлять ноги, вывели на Шпалерную.