Валерка повел шеей, будто ему жал воротничок, и наконец отреагировал:
— Ну, Александр Сергеевич… Мне вам в любви объясняться?
Юнгеров хмыкнул и махнул рукой, мол, проехали, но Штукин все же решил договорить:
— Мое отношение — это то, что я могу с вами этот разговор говорить. Мне хочется полезным быть. Себя показать. Реабилитироваться за всю ту историю — с Егором и Зоей. Вас отблагодарить по-человечески за все… Ну и как-то развиваться, расти… А развитие возможно только тогда, когда есть какое-то действие.
— Понятно, — сказал Юнгеров и не стал задавать вертевшийся на языке вопрос, мол, зачем, милый друг, тебе это все по большому счету надо, — поскольку уже получил от Валеры развернутый ответ.
Они еще помолчали, Александр Сергеевич сел за стол, побарабанил пальцами по столешнице и, словно вспомнив вдруг что-то, заметил:
— Только о Егоре-то говорить не стоит — что он тебя в морду и все такое… Гамерник за мелочи цепляется — узнает, кто мне мальчишка, — может и нагадить.
— Александр Сергеевич! — Валера даже ладони к груди машинально приложил. — Ну вы уж совсем-то меня дебилом не считайте. Зачем же я ему про Егора говорить буду… Я могу этот эпизод и вообще без имен рассказать…
Тут ведь важнее — как рассказать, а не что. Это в том, что касается киллеров, его будет очень интересовать точная и конкретная информация… А кто именно из ваших мне по роже дал — ему по барабану…
Юнгеров медленно наклонил голову, соглашаясь.
— Кстати, о Егоре… — чуть нахмурился Юнгеров. — Ты на него зла-то не держи… Не стоит. Ты — старше и… Я его не оправдываю, но и ты пойми…
— Да я прекрасно все понимаю, Александр Сергеевич! — в сердцах Штукин даже слегка повысил голос. — Я же не чурка какая-то бессердечная! Глупо все вышло… И я себя тоже — неправильно вел.
— Да, — вздохнул Юнгеров, — действительно, компот… В одночасье его не расхлебаешь, тут время нужно… Жаль.