А один вор спорол с бушлата пуговицы и пришил их себе на грудь — прям через кожу, — так и вышел к Варкову. Ну и началась у них беседа через «понял-понял». Варков ушел. Через полчаса вернулся, снимает китель, рубашку, а на плечах, через кожу, — звезды полковничьи вколоты. Угу! И орет: «Не закончится буза — в тундре комарам скормлю. Слово даю!» Вот. Воры присмирели.
— Убедил, — выразил все в одном слове Ермилов.
Юнгеров снова пробубнил что-то неразборчивое. Крылов, видимо, ответил на его вопрос:
— А как? Да по-простому.
— Лагерям, — вставил Юнгеров.
— А лагерь не за запреткой[145], а в душе, — огрызнулся Крылов.
Юнгеров вздохнул так, что даже Штукин расслышал.
— Ты, Петр, как расскажешь чего-нибудь… хорошо, что нас никто не слышит, а то подумали бы, что…
— Что? — нервно переспросил Крылов.
— Что мы людоеды!
— Я только объяснил суть, о которой мы уже много говорили, но по-другому!
— Ладно, ладно, — сказал Юнгеров с примирительной интонацией. — Что у нас, у русских, за манера такая — о серьезном деле говорим и тут же из-за моральных нюансов начинаем спорить?.. Достоевщина какая-то.
— Именно-с. Достоевский, кстати, сидел.
— Все, Петр, хорош! Успеем еще о Достоевском… Значит, трогаетесь вы с Рахимовым послезавтра… То, что поездом, а не самолетом, — это правильно, от греха… Насчет машины… Может, мне все же вам какую-нибудь «бээмвуху» выделить?
Крылов рассмеялся:
— Саша, на нашей машине — номера, мигалка, спецсигнал — что еще нужно двум ментам на перегоне до Москвы?
— Ну, хотя бы сопровождение…
— Вот на хера? Лишнее внимание только привлекать.
— Ладно. Стало быть, послезавтра в четыре у Вадима в пушкинском офисе забираете сумку — и с мигалкой к московским боярам челом бить. А шелабушки я кому-нибудь поручу купить — подвезут. Лишь бы дело выгорело.
— Не переживай, — уверенно одобрил друга Крылов. — Данилыч возьмет, только если сам себе гарантию даст. Здесь без кидков. Не тот случай.