Сквернословите громко, руки распускаете… Это же незаконно…
Полковник аж разулыбался про себя: «Попались, голубчики». Брови Потемкина поползли вверх:
— Ты… правозащитник! Ты из-под какой коряги вылез?
— Так… мимо проходил… — Полковник пожал плечами и по-хозяйски уселся на стул спиной ко второму оперу. Умного Уринсона эта борзость чуть насторожила.
— Документ! — рявкнул Потемкин.
— Называйте меня просто: Евлампием Барбитуратовичем, — ласково улыбнулся Виталий Петрович.
Уринсон начал приветствовать за спиной полковника, он хотел состроить рожу Потемкину, но не успел.
— Слушай, ты, Дормидонт… — Потемкин тоже не успел закончить фразу — и, наверное, к лучшему. В кабинет влетел неизвестно как пронюхавший о визите начальства начальник уголовного розыска района Ткачевский и гаркнул:
— Товарищи офицеры!!!
Потом Ткачевский начал бодро докладывать о проводящихся оперативно-розыскных мероприятиях.
— Ну-с, отец Ебукентий, что соколом не смотришь?
— Не признал начальства! Гитлер капут! — Потемкин перевел виноватый взгляд с потолка на полковника.
— Напрасно, друг мой, — хмыкнул Виталий Петрович. — Начальство надобно либо по харям узнавать, либо спинным мозгом чувствовать. М-да… А что до твоего раскаяния — так колоться и на суде не поздно.
Кеша дернул ноздрями, сбросил ногу с ноги и от неожиданности подтвердил сентенцию полковника относительно раскола на суде:
— Ага… Но лучше по одному… за группу больше дают.
Фраза эта вырвалась у Иннокентия машинально и чуть ли не против его воли, чему сам задержанный очень удивился, а потому насторожился и лихорадочно начал просчитывать свои шансы в неожиданно изменившейся ситуации.
Кеша был ловким, дважды судимым квартирным вором и потому на чистосердечное признание смотрел здраво, то есть как на фраерскую блажь. Своих Иннокентий не сдавал, правда, своими считал всего нескольких воров на свете.