The sergeant calls: stand up and fight… …Шумел сурово брянский лес… …В атаку стальными рядами… …Oh, oh, you’re in the army now!.. …Рубеж нам назначен Вождем… …Но врагу никогда не добиться, чтоб склонилась твоя голова… Вот и всё! Вот всё готово! – пропел он уже в полную силу, весьма ритмично, но абсолютно безголосо. – Дорогая моя Москва!
С этими словами он встряхнул подшитыми брюками, затем мгновенно натянул их и сделал несколько резких приседаний и взмахов ногами.
– Большое спасибо, – сказал он, обращаясь к Рериху.
– Хорошо, что костюм темный, – осмелился заметить Николай Константинович. – Кровь будет незаметно…
– А никакой крови нет, – улыбнулся Темный. Улыбка была странной: растянулись только губы, а все остальное лицо оставалось неподвижным. – Это же простейшее ментальное упражнение: остановить кровотечение из раны малого размера.
Тут юноша осёкся и замолчал, а потом сразу принялся за пиджак, который бодро переделал в некое подобие френча. Переодевшись – нижнее белье Тёмный перешивать не стал, просто обрезал – он уселся поближе к небольшому костерку и с видимым наслаждением вытянул ноги.
– Устал, – произнес он, снова улыбнувшись, но на сей раз тепло и абсолютно открыто. – Устал, Николай Константинович.
– «Человек и мир»? – перебил Рерих пораженно. – Но я не помню, чтобы писал такую картину.
Секунду помешкав, юноша коротко рассмеялся и беззаботно махнул рукой:
– Ерунда, ещё напишете… – и, предваряя следующие вопросы, чуть развёл руки: – Извините, я устал. Очень спать хочется…
С этими словами он завернулся в грубое солдатское одеяло, которым укрывался вместо своего грязного и драного плаща, улегся и почти мгновенно заснул.
Следующий день принёс ещё больше загадок, причем с самого утра. Николай Константинович проснулся от странного ощущения, которое бывает, когда на спящего кто-то пристально смотрит. Но на него никто не смотрел. Зато ему самому было на что посмотреть.