Только буря шумела и снова лил не переставая дождь, с воем ветра, с грохотом грома, с полыханием молний. Казалось, весь мир уже утонул в этом дожде. И лагерь молчал.
Понемногу гнев и отчаяние утихали. Александр то расхаживал по своему огромному шатру, то бросался на спальное ложе, то велел приготовить ему ванну. И на второй, и на третий день он никого не впускал к себе, даже Гефестиона. И здесь, в одиночестве, он обдумывал свое положение и свои дела.
Надо ли ему идти до Ганга? Не случится ли так, что, уйдя так далеко на восток, он потеряет завоеванные земли? Уже и сейчас отовсюду приходят гонцы с жалобами на произвол его наместников-сатрапов.
По всем его завоеванным странам, как сухие костры, вспыхивают восстания покоренных племен. Уступив силе, они снова берутся за оружие, и никакой армии Александру не хватит, чтобы держать их в повиновении.
Александр перебирал в памяти рассказы индийских раджей Пора и Таксилы об их стране.
«Куда ты пойдешь? – говорил сам себе Александр.
«Я не могу не победить, – упрямо возражал он сам себе, – я буду побеждать!»
«Не испытывай терпения богов. Там сильные воинственные племена. Ты не вернешься оттуда, и войско твое не вернется!»
«Значит, слава моя должна погибнуть? Ведь я не совершу того, что решил совершить. Ведь это будет отступлением!»
«Иногда и отступление является победой. Бывает и так».
«Бывает и так. Но ведь я шел сюда, чтобы покорить весь мир. Весь мир! И я мог бы это сделать, мог бы! А теперь я должен отказаться от этого. Дело всей моей жизни гибнет!»
На четвертый день Александр позвал свою свиту и жрецов. Буря утихла, словно давая наконец возможность людям оглядеться и опомниться. Царь объявил, что намерен идти дальше и переправиться через Гифасис. Этеры и телохранители смущенно молчали. Они не знали, смогут ли поднять войско.