Помещалась в этом пальто небольшая девчонка в круглых очках, выделяясь не только пальто и добротными сапожками на резиновом ходу, но и повадкой взрослой барышни, уверенной в себе не по росту и возрасту. Однако поскольку все-таки была маленькой, то с остальной детворой маялась у касс, совершенно очевидно изыскивая пути, чтобы попасть на фильм, для мелкоты не предназначенный.
А вот и еще парочка. Одна постарше, повыше и потоньше, вторая помладше, потолще и пониже, причем верховодила, очевидно, мелкая. Она вела себя уверенно, не сказать нахально, выдвинув твердый подбородок и задрав без того вздернутый носик, настойчиво, хотя не без достоинства, приставала то к одной, то к другой персоне, прося провести на сеанс.
Начался киножурнал, толпа рассосалась. Среди тех, кому так и не посчастливилось попасть внутрь, оказались и девчонки. Мелкая, потерпев фиаско, расстроилась, но вела себя мужественно, а вторая — испытывая видимое облегчение, попыталась поторопить младшую, что, мол, домой пора.
Конечно, нет. Ни буки в кустах, ни бездонных омутов в осенних лужах, ни ужасных подземелий под чугунными круглыми крышками люков.
Вот уж красное пальтишко совсем близко, только голос подай.
— Соня! — шлепая по лужам видавшими виды ботиками, подружку догоняла та, что постарше. — Ты куда? Я с тобой. Темно уж.
— Горе ты луковое, трусиха! — со взрослым презрением бросила мелкая. — Пошли уж. Все из-за тебя! Ноешь и маячишь, снова на картину не попали.
— А мы в другой раз, — приговаривала подружка, — ничего.
— Ничего, ничего, — передразнила маленькая диктаторша, — снесут скоро, а в дом культуры не пустят!
И, продолжая пикироваться, они пошли по пустынной аллее, постепенно исчезая в мороси и сумраке, — та, что повыше, трусила точно, та, что пониже, трусила тоже, но виду не подавала. Обе делали совершенно правильно. Девчонкам вообще свойственно тонко чувствовать опасность.