* * *Опергруппа, прибывшая на захват по адресу прописки гражданки Лехнович, встретилась с толпой и аварийной бригадой.
— Только подумайте, — причитал представитель райжилуправления, — граждане пожаловались: слишком жарко. Метнулись в котельную, и, представьте, как вовремя: все в дыму, вот-вот рванет…
— А где же истопник у вас?
Товарищ жилищник развел руками, сняв шляпу, вытер лоб:
— Там же. Ноги из топки торчат, а остальное там, внутри. И обуглилось уж.
Обыск места происшествия не дал ровным счетом ничего, кроме необходимых бытовых вещей — довольно спартанского набора.
* * *— Когда у тебя поезд? — спросил Остапчук.
— Нескоро, — отозвался Муравьев, сияя усталой луной.
Капитан Сорокин глянул на часы:
— А раз так, то еще по одной.
Вернулся из общежития ремесленного училища мрачный Акимов, с зубовным скрежетом поведал об операции, которую провернули эти юные помощники милиции, о том шухере, которым все это кончилось.
— И что с деньгами? — без особого интереса спросил капитан.
— О как, весь мир знает о страшной тайне старого осла, груженного червонцами, — невесело пошутил Сергей.
— Да провалиться им всем с их секретами, — чистосердечно пожелал Николай Николаевич.
— Деньги вернулись, все до копейки, — сообщил Акимов.
Две тысячи двести восемьдесят рублей, в том числе два червонца, изъятых при совершенно незаконном обыске — помещения и личном, — вручены товарищу и. о. директора С. И. Казанцеву под расписку, пятнадцать копеек Сергей добавил из личных средств, чтобы не разводить бухгалтерию.
— Морду бы ему набить, — с неприсущей ему кровожадностью помечтал Остапчук, а Акимов лишь отмахнулся: эх, мол, мечты да прожекты…
Вещи Хмары описали, какие были — куча носков в основном, рукописные то ли молитвословы, то ли помянники, изъятые документы.
— Объявить в розыск…
— Можно, — вяло согласился Сорокин, отодвигая бумаги, — только кто ж поручится, что они его, подлинные.
— Никто.
— Садись, — капитан собственноручно налил лейтенанту, — послушай, тут товарищ Муравьев нас просвещает. Повторишь, товарищ Муравьев?
— А что мне, жалко?
…История, которую поведал опер-омич, была незамысловата, в простоте своей — чудовищна.