Мошкин, по защитной подростковой привычке, торопливо придал лицу раскаивающееся выражение с неким даже оттенком святости.
– Соображаешь, что наделал? Отвечай: соображаешь?! – закричал Фукидид.
Мошкин торопливо закивал и тотчас, спохватившись, на всякий случай замотал головой. Он еще не определился, что будет безопаснее в этом случае: соображать или не соображать.
– Не соображаешь? Сейчас я тебе скажу большое-пребольшое «спасибо».
Евгеша пригорюнился еще больше. Попутно у него мелькнула мысль, что неплохо бы уронить на голову златокрылому сосульку побольше, но тот, уловив эту мысль на стадии возникновения, предостерегающе коснулся его щеки мундштуком флейты.
Фукидид вновь испытующе вгляделся в Евгешу и с досадой спросил:
– Одного не пойму.
Евгеша вздохнул. Он и сам этого не постигал. Фукидид продолжал всматриваться в него с пристальностью человека, ищущего в тарелке с кашей только что утонувшую муху.
– Гордыня. Похоже, за нее мрак тебя и зацепил, – задумчиво, рассуждая сам с собой, продолжал страж.
Откуда у тихого и застенчивого Мошкина могла взяться гордыня, он не прояснил. Но, видно, могла взяться и взялась. Несколько утешило Евгешу, что такие роковые элементы, как час его рождения и прочая мистика, стражем света вообще не рассматриваются.
– Почему ты нам помешал? Мы выслеживали кота почти двое суток! – устало спросил страж.
– Зачем вам кот? Он же живой! – шепотом ответил Мошкин.
Фукидид усмехнулся:
– О, Эдем! А по-твоему, нам нужен дохлый? Если бы у всех стражей мрака было твое сострадание!.. Ты будто не видел, что он держал в зубах?
– Видел… кости какие-то рыбьи, – вдруг неожиданно сказал Мошкин.
– Видел? – спросил страж с особым выражением.
Он привстал на цыпочки и зорко вгляделся в глаза Мошкина. Евгеша забеспокоился. Он так и не понял, что именно обнаружил Фукидид у него в глазах, но тот явно что-то обнаружил.
– Так и есть… Ну так скоро ты сам поймешь, что такое артефакт-пересмешник!.. Прощай!"
"Окончательно утратив к Евгеше интерес, златокрылый повернулся и взлетел. Мошкин проводил его взглядом и вдруг обнаружил у Фукидида собачий хвост, вилявший как будто даже с некоторой дружелюбностью.