Однако как нельзя было второй раз спустить плот в те же самые воды Немана, так невозможно было вновь припасть к чистым, ничем не замутненным истокам их былой дружбы.
Впрочем, встречи хотелось скорее всего не потому, чтобы попытаться воскресить дух Тильзита, а в первую очередь для того, чтобы он, могущественный император Франции, смог доказать императору российскому, в чем тот не прав и несправедлив и что вся вина за возможную схватку всецело будет лежать на нем, якобы первым допустившим вероломство.
Более всего Наполеона выводило из себя хладнокровие, похожее на упорство мула, с каким русский царь писал ему короткие и любезные письма, исполненные уверений в любви и дружбе, сам же ничего не предпринимал на деле, чтобы эти любовь и дружбу доказать.
И еще прямо-таки чуть не сводило с ума то, что стоявший между ними в качестве посредника в разговоре умный и хитрый Чернышев, как его ни обласкивал, ни умолял и пристрастно ни допрашивал Наполеон, ни единым словом не выдавал истинных намерений Александра.
«Как можно было вести беседу, когда другая сторона притворяется глухой и никак не приоткрывает своих истинных целей?» — возмущался Наполеон.
Теперь же, по возвращении из Петербурга французского посла Коленкура, поведение России наконец-то должно окончательно проясниться. Три с половиною года рядом с Александром — этого было немало, чтобы досконально изучить все его повадки и манеры, изведать характер ловкого обманщика и низкого хитреца.
У Коленкура же, несомненно, острый и цепкий ум, от которого не укроется ни одна тайна и загадка славянской души, о которой столько наговорено и столько написано.
Время изменило обоих. Коленкур, глядя на заметно отяжелевшую фигуру и желтое, чуть отекшее лицо сорокадвухлетнего императора, не мог не удивиться этой перемене.
— Ваше величество, я счастлив снова увидеть вас, как всегда, полного сил и в отличном состоянии здоровья.
Наполеон знал, что это ложь. И высказанную всяким другим эту, ничего, собственно, не выражающую фразу, он бы едва ли заметил.