Затем с непередаваемым цинизмом добавил:
— Лористону следует быть скупым на проявление своих чувств, говоря с российским императором или канцлером Румянцевым. В его речах угроза должна быть скрыта, лишь как бы ощущаться. Гораздо лучше, если он будет пользоваться кротостью и убеждением.
Взгляд Маре оторвался от бумаги и устремился на императора.
«А ведь он великий актер, под стать Тальма! Выходит, недаром когда-то они водили дружбу — подающий большие надежды генерал и великий трагик, — подумал бывший адъютант.
— Впрочем, куда там Тальма — тот играет сам за себя, этот же, лицедействуя, учит и других. Что ж, в пьесе важны не просто слова сами по себе, а главное, может быть, с какой интонацией и скрытым смыслом они произносятся».
— Особо подчеркните, герцог: вы, Лористон, о чем бы ни говорили с императором Александром, не переставайте его уверять на все лады и в самых разнообразнейших выражениях, что я, император Франции, хочу лишь одного — мира и укрепления нашего союза. Написали, герцог?
— Конечно, сир! Это замечательное и своевременное указание с вашей стороны.
Однако, смею заметить, не слишком ли это знакомая Александру тактика? Во-первых, он и сам к ней прибегает, когда производит маневры своих войск. И во-вторых, ваше величество, позволю остановить ваше внимание, — окружение царя не так глупо. Возьмите хотя бы известного нам всем его флигель-адъютанта полковника Чернышева. На его острый ум вы, сир, сами не однажды обращали внимание.
— Гм! На сей раз, Марс, вы взялись опережать мои мысли? — хмыкнул Наполеон.
— Я в самом деле приберег для Лористона последнее средство, которое ему надлежит пустить в ход, когда все другие будут уже испробованы и исчерпают себя. Средство это — намек на переговоры, которые можно было бы предпринять между мною и императором Александром. Кстати, эту мысль я собираюсь заронить и в голову Чернышева. Но говорить в Петербурге о возможном свидании Лористону следует расплывчато. Не как о деле уже решенном, но — скорее желанном.
И то лишь в том, думается, случае, чтобы помешать русским двинуться к Висле. Словом, Лористону следует в таком щепетильном предложении, как свидание императоров, компрометировать лишь себя самого, не обязывая ничем ни меня, ни мое правительство. Впрочем, я бы и вправду согласился на переговоры, если бы Александр беспрекословно принял все мои условия.
Мысль эта и оказалась главной на протяжении, пожалуй, всего разговора Наполеона с Чернышевым.
